Тяжело Харлампию. Пар от него валит, пот градом катится. К.концу смены ног не чует. А тут еще смотри в оба, чтоб невзначай под поезд не угодить. Носятся же они, как угорелые. Один только-только вильнул хвостом, глядишь, мчится следующий или встречный прет.
В свободную минуту садится Харлампий в сторонке и смотрит, как управляются составители поездов. У них и вовсе работа сумасшедшая. В зубах — свисток, в обеих руках тяжелые железные башмаки. Сунется вагон с горки, набирает скорость — успей вовремя башмак под колеса подставить, не то так и врежется в формируемый состав. А потом еще вперед надо забежать, стать между буферными стаканами, изловчиться серьги форкопов на крюки накинуть и свинтить. А там уже следующий вагон приближается. Зазеваешься, и без руки можно остаться или вообще к праотцам отправиться. Задавило недавно одного буферными тарелками. Не успел увернуться.
Хмурый приезжает Харлампий домой. Пелагея и так к нему, и этак, старается угодить во всем. Еще бы! Кормилец! Рабочую карточку принес в дом. И ей определена норма, как иждивенке, и дочке. Жить можно. Да только и Пелагее, глядя на мужа, как-то не по себе. Видит, гнетет Харлампия его новая работа.
— Попервах к кажному делу приспосабливаться доводится, — успокаивающе говорила ему, — Ишши там разные облегчения и уловки. Приноравливайся. Ежели и со злыми бабами свыкаются...
Против этого аргумента ничего не скажешь. Конечно, ко всему можно привыкнуть. Как говорится, стерпится — слюбится. Только какое дело Харлампию до всего этого? Он знает, что не для него этот суматошный темп жизни, этот грохот, суета. Его крестьянская натура воспринимает лишь то, что делается не спеша, с осторожинкой, что обстоятельно, со всех сторон продумано, семь раз отмерено... Зовет его земля — настойчиво, властно, пьянят зеленя, кружит голову пряный аромат пахоты...
Да, отрезанный он ломоть. Косой сказал: «Попользовались тобой, Харлаша, как хотели, колхоз тот сколачивая. А теперь, стало быть, не нужон. Катись на свои хлеба».
К Емельке зашел Харлампий сапоги чинить: побегал на гравии вокруг составов — и будто не было подошв. Такой ремонт дома не сделаешь. Впервые они встретились с тех пор, когда Харлампий вез связанного Емельяна в тачке.
— Мог бы отказать тебе, — проговорил Емельян, — как своему главному обидчику. Да уж ладно. Зараз не разберешь, кто больше наказан: я чи ты.
Харлампий возразил, дескать, их с Пелагеей никто не наказывал, мол, сами ушли.
— Отож она, жизнь, и устругнула с вами такую шутку, — сказал Емельян. — От своего дела оторвала и в той вертеп кинула. — Емельян, как заправский сапожник, орудовал шилом и дратвой. Видать, времени было достаточно, чтобы в совершенстве овладеть этим ремеслом. — Ты, Харлампий, прикинь, — говорил он между делом, — откуда быть хлебу, ежели хлеборобов от земли увели, а приставили к ней... прости, господи, мои прегрешения. Тот же гагаевский колхоз взять. Был Тимофей Пыжов. Записан он у меня. Все обиды значатся. Но как председатель, говорю, хорош был? Хорош. Понимал до тонкости хозяйство. А сковырнули.
— За колхоз радеешь? — хмыкнул Харлампий. — Колхоз в добрых руках — Игнат Шеховцов принял.
— Та знаю, знаю, — отозвался Емельян. — У нас — в добрых, в крестьянских. Наконец-то по справедливости. А у других? Тысячники верховодят! Без всякого понятия свой интерес гнут.
— Опять же наговариваешь, — стоял на своем Харлампий. — С добрым сердцем к нам люди пришли.
— А радеть мне нечего, — пристукнув молотком деревянный гвоздь, продолжал Емельян. — Наставил второй — ударил, третий вогнал в подметку, четвертый... — Отак и колхозы прихлопнутся один по одному. На том и кончится «революция в деревне». И начнет начальство шукать: «А где вы, отзовитесь, кто землю понимает!.. Да беритесь хозяйствовать, а то уже жрать нечего».
Харлампий почесал затылок. Трудно ему — угрюмому и молчаливому — тягаться с Емельяном, который со спекулянтами якшался, блатной жизни хлебнул. И все же ввернул:
— Ждешь, что хозяев призовут? Ну-ну. Да только уж больно долго они возвертаются.
— А ты что ж? — поддел Емельян. — Меня заарестовывал. Идейный, значит. А из колхоза сбег.
Харлампий заерзал на скамеечке.
— И не мог не сбежать, — подбодрил его Емельян, — поскольку главная идея в животе находится... — Он прошелся рашпилем по подметкам, зачистил подборы, насмолил их. — Хоть по душе выбрал работу?