И сунула ему в руку записку.
Настенька писала, что хочет с ним встретиться. И место указала, и время. Записка была сухая, холодная.
Только теперь понял Сережка всю мерзость содеянного. Как на плаху, шел он на это свидание.
Она пришла бледная, непривычно серьезная, сдержанная. Лишь кивнула слегка и пошла по заметенной снегом дороге.
— Ты можешь забыть? — тихо молвил Сережка.
Настенька не ответила. Она думала о своем. «За что? — спрашивала себя. — За что так надругался?» И цепенела от обиды.
— Как ты мог, вот так?..
Сережка усиленно тянул папиросу.
— Как ты мог?..
— Я не хотел.
— С Геськой упражнялись?
— Втроем.
— И Виктор? — удивилась.
— И Виктор.
— Как же так?.. Он мне дружбу предлагал.
— Дружбу?..
О святая простота! Какой же ты глупец, Сережка! Нет, не глупец. Ты, очевидно, не от мира сего. Ты даже не мог подумать, что среди друзей возможно такое вероломство.
— Так вы втроем смеялись, выдумывали гадости, чтобы было обидней и больней? — уточнила Настенька. — Что ж, своего добились.
А потрясенный предательством Виктора, Сережка онемел. Он чувствовал, что теряет Настеньку. Смотрел на ее строгий профиль и любил еще больше, еще отчаянней.
...Злобствовал ветер, мел поземку. К ночи усиливался мороз. На пустынной завьюженной дороге — двое. Они удручены. Это ясно с первого взгляда: веселье и радость не сутулят плеч. На нем железнодорожная шинель и собачья шапка. Ворот рубахи распахнут. Руки — в карманах. Она куталась в осеннее пальтишко, заталкивала под платок выбившуюся наружу непослушную заиндевевшую прядку волос. Он ковырял носком ботинка сугроб. Слушал завывание ветра. В голове пронеслось: «Как будто тысяча гнусавейших дьячков, поет она планидой — сволочь вьюга...»
— Простудишься, — сказала она. — Закрой душу.
У него появилась надежда.
— Может, забудем? — кинул на нее неуверенный, спрашивающий взгляд.
Она смотрела в сторону. В ее глазах все еще жили и недоумение, и обида. Медленно и непреклонно качнула головой.
— Не провожай меня.
И она ушла, как уходят навсегда, — торопливо и не оглядываясь.
18
Не было, наверное, в Крутом Яру такой семьи, которой бы не коснулась беда. Одних, правда, лишь чуть заденет, а на иных насядет и толчет, толчет... И тогда, сочувственно вздыхая и боясь накликать несчастье на себя, люди говорят; «Пришла беда — отворяй ворота».
Вот так и с Пелагеей Колесовой случилось. Похоронила сынишку. Куда уж быть большему горю? Столько пережила! Так исстрадалась! Глаза выплакала! Казалось бы, и хватит одному человеку этой тяжести. Но только приподнялась Пелагея, только-только начала приходить в себя — погиб Харлампий.
Пелагея едва не тронулась умом.
— О господи! — кричала в исступлении. — Есть ли мера твоей жестокости?!
— Вспомнила творца нашего? — услышала тихий вкрадчивый голос. — Тем, кто забывает, он напоминает о себе...
Чуть позади Пелагеи стояла монашка. Пелагея видела ее на похоронах Авдея Пыжова. Обернувшись к ней, сквозь плач проговорила:
— Что ж, ему мало было сыночка? Дитя безвинного?
— Знать, велики твои прегрешения перед ним...
— Так ведь он велит прошшать ближнему своему, а сам, как тать: навовсе обездолил, радость и опору отнял.
— Паче всего бойся хулить имя его. — Голос прозвучал строже, внушительней. — Радость твоя — в нем. Он — опора твоя...
Зачастила к Пелагее сестра Алевтина. И один вечер просидела, толкуя о боге, и другой, и третий. Она ездит по тем местам, где нет церквей. Договаривается с верующими, какие и кому нужны требы. О времени сговаривается. А потом приезжает батюшка и крестит детей, поминает умерших, венчает, освящает жилища...
А вместе с Алевтиной обсели Пелагею свои, крутоярские старушки богомольные — крестились, шептали молитвы, укоряли:
— Забыла ты слово божье.
— Отступилась от веры.
Пуще всех бабка Пастерначка наседала:
— Грех-то какой! К закрытию храма руку свою приложила.
— Ох-хо-хо, — вздыхала сестра Алевтина. — Разорение храмов божьих — самый тяжкий грех.
Старушки поддакивали:
— Самый страшный.
— Вот господь и покарал, Пелагея.
— Да я ж, как все, — лепетала Пелагея, убитая горем, вконец издерганная. — Что ж он на меня одну?..
— Не ропщи, Пелагея. Не ропщи. Благодарствуй спасителя — к себе призвал и сынишку твоего и мужа.
Пелагея никак не могла сообразить, как же это получается. Если это он, всевышний, покарал, так за что же его благодарить?
— Неисповедимы пути господни, — поучала сестра Алевтина. — Не нам, простым смертным, судить о его деяниях.