Но Пелагея все еще пыталась разобраться во всем этом.
— Упорствуешь в своей ереси?
— Ой Пелагея, не гневи господа нашего, — шамкали старухи.
— Он милостив, наш утешитель, — шелестели сухие губы сестры Алевтины. — Доверься ему, и тебе станет легче. Помышляй не о мирской суете, а о том, какой предстанешь в судный день пред его светлым ликом...
Пелагея скорбно качала головой, думая о своей утрате, о свалившемся на нее несчастье.
— Берегись, — голос сестры Алевтины понизился до зловещего шепота. — Ему все ведомо. Он все видит... — И снова — вкрадчиво: — От тебя тоже зависит, откроются ли перед твоими близкими врата рая или будут они вечно мучиться в геенне огненной.
— Что же мне делать? — в великой тревоге спрашивала Пелагея.
— Просить господа нашего о милости к рабам его Харлампию и отроку Димитрию.
— Молиться... — добавила бабка Пастерначка.
— Верить...
— Господи! — взвыла Пелагея. — Коли призвал их к себе, так пристрой же своей властью, где получше. А я уж для тебя все сделаю!
Сестра Алевтина испуганно осенила Пелагею крестом.
— Свят, свят. Упаси и помилуй. Что ты?! Кто же торгуется с господом богом?
— Совсем рехнулась, — осуждающе проговорила бабка Пастерначка.
— Да как же к нему обрашшаться? — растерялась Пелагея.
— Просто — верь. Проси и верь. Он сам увидит добро, содеянное тобой. И ответит добром. Для начала если б ты разрешила останавливаться у себя батюшке. — Сестра Алевтина испытующе глянула на Пелагею. — Богоугодное это дело. Зачтется...
— Пусть останавливается, — согласилась Пелагея.
А потом приехал отец Феодосий — молодой, красивый, с небольшой темной бородкой, с глазами выразительными и блестящими, обрамленными густыми длинными ресницами.
— Мир и благодать дому сему, — заговорил, входя в комнату. Благословил хозяйку. Осмотрелся. Помещение ему понравилось: просторно, чисто, опрятно. И хозяйка, судя по всему, надежная.
Вот так и стал дом Колесовых чем-то вроде молитвенного дома. Алевтина помогла Пелагее обзавестись иконами. Сходились сюда верующие слушать проповеди. В дни приезда отца Феодосия несли сюда крестить детей. И приходили молодые пары тайно венчаться после того, как регистрировали свой брак в сельсовете...
Все больше и больше засасывало Пелагею. Без молитвы и спать не ляжет. Без молитвы не начнет день. Без молитвы за еду не примется. И постится вовремя. Ревностно бьет поклоны перед ликом святителя, выпросив эпитимию за то, что отступилась от веры. И все это ради того, чтобы им, покойникам, сладко жилось на том свете. Ради того, чтобы с Настенькой ничего не случилось. Да, может быть, имела в виду и себе вымолить местечко где-то рядом со своими безвременно усопшими.
И отец Феодосий все больше нравился Пелагее своим обхождением — кротким да смиренным.
— Был бы чуть поавантажней, — говорили о нем старушки. И умиленно добавляли: — Зато уж точный тебе ангелочек. Ну, с иконы снятый, и все тут...
А в дом к Пелагее все чаще приходили люди из далеких хуторов, уже не говоря о своих. Даже небольшой хор собрали. Антонида Пыжова в нем поет — тоже утешение ищет в жизни своей разбитой, исковерканной. Так и не,знает она, вдовой осталась или жив где-то Василий, да не отзывается.
И кто ни идет — хоть что-нибудь несет. Приношения принимает Алевтина. Часть отвозит отцу Феодосию, который лишь иногда остается ночевать, задержавшись допоздна. Остальное же оставляет Пелагее. С ней она и живет почти безвыездно. И еще Пелагее платит за то, что домом ее пользуются. Вот с этого и живет Пелагея. Звали в колхоз — не пошла. Сам председатель приходил, предлагал помощь.
— Не займай меня! — ощетинилась. — От вас все беды на голову мою разнешшасную!
Не удалось Игнату разубедить Пелагею. Раздосадованный, опечаленный ушел.
Попыталась было Настенька сказать матери, что эти сборища мешают ей учиться, что ей уже перед товарищами своими стыдно: не дом, а церковь.
Пелагея прикрикнула на нее:
— Молодая ишшо матери указывать! Стыдно ей. А жрать не стыдно?!
Словно кнутом стеганула Настеньку — отпрянула, побледнела.
Не было, наверное, в Крутом Яру такой семьи, которой бы не коснулась беда. И лишь новый дом Петра Ремеза она обходит стороной. Может быть, потому, что отгорожен он от внешнего мира высоким деревянным забором — доска к доске, и щели не найти. Ворота запирались замком. И от калитки до крыльца бегал на цепи кобель, купленный у Емельки.
Полной чашей был дом Петра Ремеза. Даже в самое трудное время ни в чем здесь не ощущали недостатка.