— Ишь ты.
— А они снова и снова: «Ударно-режущий инструмент?», «Притирка?», «Поршневая группа?». Думают поймать: и так, и сяк спрашивают, гоняют по всей программе. Никак не заловят!
— Поди ж ты! — юбуясь сыном, воскликнул Тимофей.
— Хлопцы рты пооткрывали. Мастер улыбается, подмигивает. Уже и члены комиссии выдохнулись: что ни спросят, а я так и режу. Тогда председатель говорит: «Сукин ты сын!..»
И Сережка вдруг смутился, умолк.
— Ну, ну? — нетерпеливо подался к нему Тимофей. — Чего ж это он тебя так?
— Та ну его. Сказал, что слезу у него вышиб.
Тимофей засмеялся. Попытался было снова схватить сына, но Сережка увернулся, проворчал:
— Оставь свои телячьи нежности.
— Ах ты негодник! — возмутился Тимофей.
— Кого это ты тут честишь? — раздался знакомый голос. На пороге комнаты появился Иван Пыжов. — Сынишка проштрафился?
— То я провинился, — отшутился Тимофей, натягивая брюки. — Хотел приласкать, а он, змееныш, не дается.
— Вот оно что.
— Да, выросли мы, дед Иван, — продолжал Тимофей, поглядывая на сына. — Переходим на самостоятельные хлеба. Можешь поздравить — слесарь!
Иван обнял Сережку, похлопал по спине.
— То большое событие. Поздравляю. — Присел на стул. — А назначенье куда?
— В нашем Алеевском депо буду работать.
Тимофей застлал постель, снял с окна занавеску. В комнате сразу посветлело. Иван взял попавшуюся под руку газету, разворачивая ее, проговорил:
— Так оно в жизни и ведется: мы — стареем, дети — растут. Видел Антониду. От Егорки письмо пришло. Танку водит.
— Танкистом?! — воскликнул Сергей. — Ух ты!
— У ней будто мотор на тракторный схожий, — сказал Иван.
Явно завидуя своему двоюродному брату, Сергей пояснил:
Внутреннего сгорания мотор.
— Отож Егорка и угодил на эту самую танку. Семен на «фордзоне» натаскивал.
— Да, — вмешался Тимофей, — растет молодежь. Разлетается...
Иван, бегло просматривавший газету, вдруг рассмеялся, показал Тимофею рисунок:
— Гляди! Гляди, как она, контра, извивается! И выгадают же так ловко изобразить.
Иван числится в группе сочувствующих при партийной ячейке. Политграмоту изучает и текущую политику. Многое он уже постиг.
— И чего бы ото копырсались? — взглянул на Тимофея. — Али и впрямь надеются повернуть старое? Так не бывать же тому!
— Не бывать, — подтвердил Тимофей.
Сережка воспользовался этим разговором, подался из комнаты. Однако Тимофей заметил его исчезновение, окликнул:
— Далеко?
— К Геське сбегаю.
— На обед не опаздывай, — предупредил Тимофей.
Иван помолчал, вздохнул.
— Вот и ты, Тимофей, дождался помощника.
Тимофей тоже посерьезнел.
— Не о том хлопотал, — сказал задумчиво. — И без него в состоянии семью содержать. Хотелось мне рабочую закалку парню дать. Для его же пользы. Чтоб в жизни крепче на ногах стоял.
— Хлопец справный.
— Пусть слесарит, — продолжал Тимофей. — Одновременно можно в вечернюю школу ходить. Ума тоже надо набираться.
А Сережка шел крутоярскими улицами. Ему хотелось кричать на всю округу о своей радости, о том, как здорово жить на свете, когда тебе шестнадцать лет и все впереди. А еще хотелось, чтоб увидели его люди, и ахали, и удивлялись: «Неужто это Тимофеев сын?..»
Да, еще вчера бегал здесь фабзайчонок Сережка. Сегодня же... сегодня идет слесарь четвертого разряда Сергей Тимофеевич Пыжов. И не пристало ему мчаться сломя голову.
Но люди, видимо, были заняты в этот погожий день своими весенними хлопотами: работали в поле, на огородах. И только бабка Пастерначка, поставив ноги, обутые в валенки, на маленькую скамеечку и привалившись спиной к хате, дремала против солнышка на завалинке.
Сергей свернул на дорогу, ведущую к Юдиным, и неожиданно увидел мать. Она торопливо шла навстречу. Озабоченное ее лицо вдруг прояснилось, заискрилось счастливой улыбкой.
— Сереженька! — невольно воскликнула. — Ну, что? Как? — забросала вопросами, поглаживая его плечо и заглядывая в глаза.
— Нормально, — сказал Сергей и слегка отстранился, как бы опасаясь, что материнскую ласку увидят со стороны и это унизит его мужское достоинство.
— А все же? Все же? — допытывалась Елена. — Трудно было? — уловила нетерпеливое движение сына. — Да куда ты торопишься?