Андрей не молчал. Не такой у него характер.
— Эк, жалость, — говорил с наигранной простоватостью. — И где вы раньше были? Ехали сюда — по дурости своей притомились: сказать-то некому, чтоб не утруждали себя! Представляете? — сокрушенно качнул головой. — Или не верите?.. Ванюра! — окликнул кочегара. — У кого кости зудели?
— У меня же и зудели.
— Вот слышите? Ну, да теперь хоть отдохнем. Спасибо вам за заботу.
— Много разговариваешь, — заметил машинист-наставник.
— Виноват. Исправлюсь! — отрапортовал Андрей, поплевал на руки и взял лопату.
Машинист-наставник имел определенное задание: взять под контроль обратный, фактически последний рейс Тимофея и в случае чего самому привести состав в Ясногоровку, поскольку Пыжова уже ждал в депо приказ о снятии с работы. Но Тимофей неукоснительно выполнял все правила технической эксплуатации, не давая больше повода вмешиваться в свои действия. Он отлично вел маршрут, был внимателен и сосредоточен. Лишь временами улыбался, представляя, каким было лицо Кончаловского, когда он узнал об этой поездке. «Небось уже выговоряку приготовил, — подумал Тимофей. — Ну да черт с ним. Как-нибудь переживем. Зато уж душу отвел».
22
Разные люди встречались на пути Фроси: и грубовато-напористые, и молчаливые, робкие вздыхатели, преследовавшие ее лишь взглядами, полными обожания, восхищения и грусти. В техникуме почти все ребята были от нее без ума. Да что ребята! Преподаватели засматривались. А один даже уговаривал уехать с ним.
Никто из них не взволновал девичье сердце. Их внимание меньше всего трогало Фросю. Ее любовь еще где-то ходила-бродила стороной.
Фрося работает дежурным по станции. После окончания учебы направили ее в Алеевку. Нравится ей шумная станционная жизнь.
Особое удовольствие испытывала Фрося, встречая -и провожая поезда. В форменном, изящном, подогнанном по фигуре кителе, в красной фуражке, с сигнальными флажками в руке выходила она на перрон — строгая, сосредоточенная. Мимо нее сновали пассажиры, торопящиеся в буфет и из буфета, бежали желающие запастись водой. Тут же суетились провожающие и встречающие.
Фрося посматривала на часы, подходила к станционному колоколу. И не ожидая, пока угаснет его мелодичный звон, поднимала накрученный на древко флажок. Раздавалась трель кондукторского свистка. Затем — гудок паровоза. Состав трогался. Проплывали окна вагонов, а в них — лица, лица, лица. Многие из них улыбались ей, остающейся на этой станции: одни — просто так, невольно поддаваясь ее обаянию, другие — с грустинкой, словно сожалея, что эта красота лишь на мгновение явилась их взорам и они ее больше никогда не увидят. Кое-кто удивленно таращил глаза. Им в диковинку было видеть девушку дежурной по станции. Озорники же забрасывали ее воздушными поцелуями, манили куда-то в свои, не известные ей дали...
Нынешнее дежурство было беспокойное, и Фрося радовалась, что оно подходит к концу. Оставалось еще принять и отправить киевский поезд. Тогда она освободится, подождет немного, пока прибудет рабочий поезд, следующий в Ясногоровку, и, чтобы не идти, подъедет до Крутого Яра. Она всегда так добирается домой.
С киевского сошел всего один человек. Фрося невольно обратила на него внимание. Поравнявшись с ней, он будто споткнулся. На какое-то мгновение из взгляды встретились. В его глазах промелькнуло уже знакомое ей выражение восхищенного удивления. Фрося нахмурилась.
— Смотрите, товарищ, под ноги, — дерзко сказала ему. — Не то авария может случиться.
Он смутился, прошел мимо. И все же оглянулся. Фрося видела это, хотя и не смотрела в его сторону. Подумала: «Бывают же такие красивые...»
Ей никогда не встречался этот человек. Она бы могла поклясться в этом, ибо, раз увидев, его невозможно забыть. Уж очень он приметный: темная кудреватая бородка, а лицо совсем молодое. И на нем глаза — черные, загадочные, словно омут.
Фрося невольно посмотрела ему вслед. В это мгновение незнакомец снова обернулся. Она поспешно отвела взгляд...
Семен Акольцев угощал Кондрата Юдина и Лаврентия Толмачева.
— Ты не сумлевайся, — говорил ему Кондрат. — Сделаем все честь по чести. Как, Лаврушечка?
— Не впервой, — отозвался Лаврентий.
— Не-е, не увернется она от своей стихии, — продолжал Кондрат. — На этом деле я зубы съел. Кто сосватал девку Алешке Матющенко? Кондрат сосватал. А Прошке рябому? Уж какая норовистая была...
— Только ты, Кондрат, не заносись, — вмешался Лаврентий, которому перед Семеном и себе хотелось набить цену. — Перво-наперво, надобно сказ знать.