Ночь была по-весеннему свежая, звездная. Малейшие звуки отдавались в ней эхом, жили, звенели. Артем бродил по улицам уснувшего поселка, прислушивался к говору ночи — хмельной от охвативших его чувств. Как-то сразу все изменилось, приобрело иное значение. Вот тот живой комочек, который ему показали в больнице, с молочными, лишенными какого-либо выражения глазами, тот пискун с непомерно большим беззубым ртом, со сморщенным, как печеное яблоко, личиком — частица его самого, его сын! Уже одно это пьянило Артема. Он — отец. Шутка ли? Отец!
Но как слаб, как беспомощен этот комочек жизни, его сын. Его надо оградить от случайностей, от болезней, вскормить, вырастить, сделать человеком, хорошим человеком, нужным стране, обществу...
Перед Артемом вставало лицо Клани — бледное, обескровленное, обрамленное в беспорядке рассыпавшимися по подушке чудесными волосами. Он видел искусанные припухшие губы и ставшие какими-то непривычно большими и глубокими усталые глаза, при виде его озарившиеся радостью. Через дверное стекло он кивал ей, улыбался, показывал жестами, мол, не пускают, подбадривал. И едва не ушел с цветами. Гуровна взяла их у него, поставила в стакан с водой на тумбочке возле Кланиной койки. Клана смотрела на него безмятежно, счастливо, как человек, свершивший что-то очень важное, трудное, опасное, которому уже ничто не угрожает, который может позволить себе просто отдохнуть, насладиться покоем...
Артем все ходил и ходил. Никто ему не мешал, ничто не отвлекало от роившихся в голове мыслей. Он думал о том, что ничто в жизни не дается даром. За радость материнства Кланя заплатила душевными и физическими страданиями, отдав сыну частицу своей плоти, крови. И он тоже должен платить вниманием, заботой, возросшими обязанностями и ответственностью.
Ночь шла на убыль, а Артему не хотелось спать. Уже гасли звезды, когда ноги привели его на вокзал. Артем прошел по безлюдному перрону. Пассажирский зал тоже был пуст. Заглянул на служебную половину. В коридоре — темно. Он открыл ближайшую дверь. В комнате линейного милицейского поста, свесив голову на грудь, спал милиционер. Из глубины помещения доносился стук телеграфного аппарата. Приоткрылась дверь справа, выглянула девушка в железнодорожной форме с двумя «гайками» в петлицах.
— Вам что, товарищ, нужно? — строго спросила.
От неожиданности Артем замешкался с ответом.
— Да так, — замялся он. — На огонек зашел.
— Посторонним здесь делать нечего. Это — служебное помещение.
В голосе девушки Артем уловил где-то ранее слышанные интонации.
Ему казалось, что в чертах лица проглядывает что-то неуловимо знакомое. Он подался немного вперед, словно хотел получше всмотреться в лицо девушки. Но она расценила это движение по-своему.
— Оставьте помещение! — решительно приказала.
— Однако вы очень строги, — попытался отшутиться Артем. Он стоял теперь в полосе света, падающего из раскрытых дверей, и силился вспомнить, у кого же видел вот такие брови, такие глаза...
— Оставьте помещение! — повторила девушка.
— Гражданин, — послышалось сзади, — не будем скандалить. Давайте пройдем.
Артем обернулся на голос. Милиционер поначалу опешил, но тут же вытянулся, приложил руку к козырьку фуражки:
— Здравия желаю, товарищ секретарь райкома!
Желаю и вам здоровья, — усмехнулся Артем. — А вот спать на посту — не годится. Девушка воюет с нарушителем порядка, а вы...
— Виноват, товарищ Громов! — снова козырнул милиционер.
Артем снисходительно махнул рукой.
— Можете идти... А вы, — улыбаясь повернулся к девушке, когда милиционер удалился, — решительная.
— Простите, пожалуйста, — смущенно пробормотала Фрося. — Не приходилось вас видеть.
Недавно у нас?
— И давно, и недавно. В Днепропетровске училась. А вообще-то местная.
Они вошли в комнату дежурного по станции. Громов подсел к телефону.
— Можно попользоваться? — спросил, поднимая трубку.
— Конечно, конечно.
Громов попросил соединить его с больницей.
— Что-то произошло? — обеспокоенно спросила Фрося.
— Произошло? Ну да. Произошло. Сын родился!
— Вот как! — вырвалось у Фроси. — Поздравляю.
Артем кивнул. Его соединили. Дежурный врач сказал, что роженица и ребенок чувствуют себя хорошо, что они спят. Громов поблагодарил, поднялся. Доверительно сообщил:
— А я всю ночь брожу.
— Еще бы! — воскликнула Фрося. — Такая радость.
Громов посерьезнел. Ругнул себя: «Болтаю, как восторженный мальчишка». И вообще вся эта история с бодрствованием, как подумалось ему, выглядела как-то несолидно.