Но те, ради кого предпринимались эти героические усилия, были заняты совершенно иным. Они не видели ни их одновременного прыжка с вышки, ни далекого рейда...
— Завтра уж поплаваем, — сказал Геська, выбираясь на берег. — Отведем душу за всю неделю. Пораньше собирайся.
— Завтра в колхоз, — отозвался Сергей. — С ребятами из депо.
— Чего там не видели?
— Помочь надо овощи собрать.
Геська подумал, махнул рукой.
— Ладно... Я тоже с тобой.
— Подшефные они наши, — пояснил Сергей. И без видимой связи, продолжал: — Ты когда-нибудь обращал внимание на глаза?
— На свои, что ли? — скептически усмехнулся Геська.
— Да ну тебя! На людские. Вот с кем встречался, с кем видишься?
Геська вытер майкой лицо, попрыгал на одной ноге, склонив к плечу голову, чтоб вытекла из уха попавшая туда вода. Ответил:
— Не присматривался.
— А я вчера видел глаза, — медленно, задумчиво заговорил Сережка, — грустные-грустные... Никогда не видел таких грустных глаз. Знаешь, просто сердце зашлось, защемило. Сам не знаю почему... Она даже улыбалась. А глаза оставались такими же, будто им больно. Понимаешь? Будто им нестерпимо больно, а сказать об этом не могут и лишь смотрят, смотрят...
— У кого же такие глаза?
Сергей посмотрел на Геську.
— А ну-ка, — заглянул в его глаза, видимо, что-то прикидывая, сравнивая. — Цвет точно, как у тебя, — сказал уверенно. — Не то сероголубой, не то голубовато-серый. Только у тебя они вон как сверкают. А у нее потухшие. — Сережка вздохнул. — Клара Георгиевна. Так зовут ее. В вечерней школе немецкий преподает. Говорят, с пацанами не может заниматься. Слезы текут, и все тут. Чего бы это?.. Приходила к нам в депо. Красивая... И странная. Шляпо на ней — как раньше буржуазия носила: широкие поля, сбоку матерчатые цветочки. Воротник платья весь из кружев.
— Чокнутая какая-то.
— С комсоргом нашим разговаривала. Просила, чтоб направлял ребят учиться.
— Записался?
Сережка словно не слышал вопроса.
— Сама улыбается, а глаза — плачут, — говорил удивленно, недоумевающе.
Их внимание привлек взрыв смеха там, на другом берегу. Сергей покосился в ту сторону, проронил:
— Людку поволокли к воде.
— Пусть волокут, — не оборачиваясь, отозвался Геська.
Они снова лежали против солнца на выжженном зноем порыжевшем спорыше. Молчали.
— Может быть, ей нравится, — наконец, проговорил Геська.
И снова умолк.
А Сережке тоже не хотелось говорить. Це хотелось ни о чем думать. Даже о грустных глазах Клары Георгиевны. Вот так бы лежать и лежать. И чтоб беззвучно, неторопливо проплывали причудливые, подсвеченные солнцем белесые облака.
30
Экспериментальная поездка Пыжова вызвала немало толков в депо. Мнения были разные. Сторонники Тимофея не скрывали своего восхищения. Другие пророчили беду, мол, доездится, пока шею свернет. Были и такие, что помалкивали, выжидали, думали.
А Тимофей все так же отправлялся в свои необычные рейсы. И с каждым разом ему цепляли составы все тяжелее. На этом настоял Дорохов, с помощью Громова добившийся того, чтобы бригада Тимофея Пыжова продолжала опыты скоростного вождения тяжеловесов.
Да, разговоров было больше чем достаточно. И просто так судачили вокруг да около, строили всевозможные предположения. И злословили: дескать, этого гагая Пыжова и хлебом не корми, лишь дай покрасоваться на виду у народа. Ну, а желающих последовать его примеру не находилось.
Максимыч избегал этих разговоров. А если и вмешивался, то лишь для того, чтобы приструнить злопыхателей. Каждый раз, сменяя Тимофея, он с тревогой спрашивал: «Ну, как?» Потом придирчиво осматривал машину и удивлялся, что с нею ничего не произошло.
Однажды, сдав паровоз, Максимыч не сошел, как обычно, а остался в будке.
«Проедусь с тобой, — будто между прочим сказал Тимофею. — Все равно торопиться некуда. Холостякую. Старуха гостевать подалась в Киев».
Хитрил, конечно, старик. Не позволяла гордость в открытую идти на выучку. Только уж больно наивной была эта хитрость. Тимофей без особого труда понял: присмотреться хочет Максимыч. Пригасил мелькнувшую было улыбку, предложил:
«Давай, Максимыч, на правое крыло. А я по старой памяти помощником тебе послужу».
Отказался Максимыч.
«Правым крылом меня не удивишь, — сказал сдержанно, — а вот пассажиром на паровозе оказаться, — усмехнулся он, — и впрямь в диковинку».