— А он? Что ж глаз не кажет?
— На смену заспешил. После поездки дадут три дня.
— Так-так. Я уж подумала, совестится.
Фрося вопросительно взглянула на мать.
— Как же. Увел, не спросясь родительского согласия, под благословение не подошел.
Фрося засмеялась. Обняла мать.
— Ну, не сердись, не сердись. Это все я. А он хороший.
— Ой Фроська, Фроська, — погладив ее голову, вздохнула Антонина. — Отцовской руки на тебя не было, самовольница ты этакая.
— Теперь не очень празднуют отцовскую руку. Афанасий Глазунов многого добился? Ушел Иван из дому. В общежитии живет.
— Да-да. Нет у нынешних детей ни страха божьего, ни почитания к родителям... У твоего-то есть отец, мать? Что за люди?
— Без матери вырос. Умерла еще в двадцать первом.
— Такой же сирота.
— Отец составителем поездов работает, — продолжала Фрося. Ей не хотелось говорить, что после первой он уже несколько жен сменил, а сейчас снова холостякует, что к рюмке тянется. — Комнатка у них в железнодорожном доме.
— Значит, жить негде?
— Как нибудь устроимся.
— Да-да, с милым рай и в шалаше. А дитя появится?
— Квартиру дадут.
— Это все заранее надо устраивать.
— Птицы тоже сначала паруются, а потом сообща гнездо вьют, — возразила Фрося.
— Верно. Только птицы не обзаводятся потомством, не подготовив гнезда.
Антонида не тешила себя надеждой, что Фрося будет венчаться. Ей хотя бы помолиться за счастье дочери, свечку поставить у алтаря. Только и этого она не может сделать. Савелий Верзилов настращал отца Феодосия — не показывается у Пелагеи Колесовой, забыл дорогу в Крутой Яр. Придется на станцию Югово ехать. Она и не такую поездку готова совершить, лишь бы ее Фросеньке посчастливилось в жизни.
— Свадьбу сыграем не хуже, чем у людей, — пообещала.
— Никакой свадьбы не будет, — возразила Фрося.
— Да как же без свадьбы?
Свадьбы крутоярцы играют шумные, разудалые, безалаберные. Издавна так идет. Помнит Антонида, как ее брали в дом первого сельского богатея Авдея Пыжова. До смотрин и в глаза не видела Василия. В свой час жених тремя тройками прискакал: дуги колокольцами увешаны, сбруя — цветами бумажными расцвечена, в конские гривы ленты вплетены. Щедрой рукой откупил ее у парубков местных, хуторских, помчал в церковь. А там уже ждали. Все было красиво, торжественно. Перед богом поклялись в супружеской верности. Поцеловали крест. Гремел хор. На церковных ступенях обсыпали их зерном и серебряными монетами. И снова мчалась свадьба с песнями, гиком, малиновым звоном. Кривлялись ряженые. Подружки пели жалкие, задушевные песни:
У ворот женихова дома стали парни, веревкой дорогу перегородили, загорланили:
И опять дружкам Василия пришлось откупаться, давать на водку.
Потом через костер ее провели. В сенях новой припевкой встретили, суля ей жизнь легкую в доме свекра.
И начался пир, каких давно не помнили крутоярцы. Авдей Пыжов умел пустить пыль в глаза. Уж такой у него был характер. На чем-то другом мог выгадать, где-то поприжать и чужих, и своих, а первенца женил размашисто, не скупясь. От выпивки, закусок столы ломились. Дружки обносили гостей чаркой и ломтем каравая, приговаривая:
«Есть у нас на беседе... — Называли имя и отчество, и продолжали: — Подойдите поближе, наши молодые вам поклонятся пониже. Каравай принимайте, наших молодых оделяйте: рублем, полтиною, золотою гривенной. Если ваша честь — рубликов шесть. Можно поросеночка, ягненочка, теленочка...»
Брал гость чарку и каравай, ждал, пока молодые поклонятся. Бросал на блюдо деньги, иной ли какой подарок. Или перечислял то, что намерен преподнести в дар молодым. После этого выпивал водку.
А дружки уже вызывали «на беседу» следующего гостя. -И каждый куражился, выхвалялся своей щедростью, всех перещеголять норовил. И каждому надо кланяться, от каждого ждать милости.
Потом еще более стыдное началось, унизительное. Подвыпив, «горько!» кричали, обсматривая ее масляными, похотливыми глазами. Какие-то старухи к брачному ложу повели, обсыпая хмелем. И ждали за дверью, чтоб выдернуть из-под нее простынь, показать пирующим. Вот, мол, глядите, девственницу взял своему сыну Авдей Авдеевич. И уже воздают хвалу невесте: