— Это вы правильно подметили, Киреевна, — вмешалась Елена. — Каждое новое поколение ребятишек отличается от предыдущего: знаниями, кругозором, интересами.
— А нравы падают, — стояла на своем Степанида.
— Все зависит от того, кто как понимает, что нравственно, а что нет, — отозвалась Елена.
— Вот и я о том же, — заговорил Иван Авдеевич. — У японцев как? Гляжу — плачут, печалятся. Неутешное горе. Кто, пытаю, помер? Выясняется, что вовсе не помер, а ребеночек народился. То ж оплакивают, что на муки в мир пришел. Опять же, когда умирают — все родственники радуются, мол, кончились страдания их любимого человека, и ничего ему больше не надо, и ничто его не огорчит, не опечалит.
Раздольнов наклонился к Антониде.
— Когда любовью занимаются, тоже плачут, — шепнул ей по секрету.
— Да ну вас, сват, совсем, — сконфузилась Антонида. — И выгадаете же такое.
— А что? Тогда не до плачу?..
Забыл старый Раздольнов просьбу сына не злоупотреблять спиртным. Видно, лишку хватил. А тут еще сваха — что маков цвет. Поближе подсел.
— Сдобная ты какая, свашенька, — приглушенно говорил ей. — Завлекательная.
Давно не слышала Антонида таких слов. Все эти годы уходила от них. Лишь для детей жила. А ведь не такая она старая. Ведь взволновала же ее эта грубоватая похвала. Может быть, потому, что хмель кружит голову?
А Раздольнов взял ее за руку, закричал:
— Раздайся, народ, сват со свахой идет! — Подмигнул ей. — Покажем, Антонида Терентьевна, как надо плясать!
— Все одно япошки нам не указ, — все еще горячилась Степанида. — Пусть хоть на головах ходят. А мы о своих нравах должны печься.
Иван Авдеевич сердито тряхнул сивой головой:
— О нравах распинаешься, а Таньку свою как настрополила?
— Таньку? Танька у меня молодец.
— То-то и видно, — заговорил Иван Авдеевич. — Пришел я за своей же пилкой, что Петро у меня брал и не принес. Стучу. Не открывает. Гляжу в щелку: сидит Танька во дворе и ухом не ведет. Покликал ее. «Открой, — говорю, — внучечка». Ни с места. «Ну, ладно, принеси мне пилу. Во-он она лежит». «Эта? — спрашивает. — Не принесу». Как ни бился, как ни уговаривал, мол, пилка позарез нужна, — ничего не добился. Ближний свет через все село не солоно хлебавши топать?!
Степанида засмеялась.
— Деда не впустила, — продолжал Иван Авдеевич. — К деду веры нет! Как же ей с людьми жить? А ты говоришь: «Нравы».
Разговор прервался. Пришла Нюшка Глазунова, попросила позвать сына.
— Люди казали, к вам пошел, — донеслось из сеней.
— У нас, — подтвердила Елена. — А вы входите, — пригласила се. — Не стесняйтесь.
— Нет уж, — замялась Нюшка. — Хай он выйдет на часинку.
С удивлением и восхищением разглядывала Нюшка сына. Не верила своим глазам. Неужто этот по-городскому одетый молодой человек — ее Ванюшка?
Припала к его груди, всплакнула, жалобно приговаривая:
— Совсем забыл нас, сынок. Глаз не кажешь.
— Помню, — сдержанно ответил Иван, поглаживая плечо матери.
— Жив, здоров?
— Здоров.
— Кто же тебя поит, кормит? Кто ходит за тобой? Обстирует?
— Все устроилось.
Нюшка закивала.
— А это, значит, та медаля?
— Орден.
— Глаза отбирает, — вздохнула Нюшка и продолжала: — Ты вернись. Вгорячах он руку поднял. Так ведь не без того, что и повчить надо. Детей надо вчить. Свои пойдут — уразумеешь.
— Смотря чему учить. Хорошему бы учил — иное дело.
— Опять же, родителю видней, что хорошо, а что плохо, — убеждала сына Нюшка. — Какой же это отец своему дитю плохого желает? — Она глянула ему в глаза: — Повертайся домой, Ванюша. Простил он тебя.
— Простил? — Иван насупился. — А я не прощаю.
— Ох, боже мой! — взмолилась Нюшка, — Срам-то какой! Хоть посовестился бы. Сбег из дому, на позорище перед людьми нас с отцом выставил. Нешто нам сладко от этого?.. Слышь, сынок? — затеребила рукав его пиджака. — Не таи обиду. Батя сказал — и пальцем не тронет.
Иван сожалеюще проговорил:
— Ничего он, маманя, не понял.
— Так что ж тут понимать? Обещается не трогать — не тронет. Не бойся.
— Да не боюсь я его вовсе! — волнуясь, воскликнул Иван. — Раз стерплю, два, а на третий и сдачи дам. Дело ведь не в этом! Нечестно он живет. Стыдно...
— А ты не ершись, — ласково прервала его Нюшка. — Не ершись. Всяк живет, как умеет. И такого ще не было, чтоб яйца курицу повчали. Что ж, как у нас разные понятия. Мы люди старые — не перевчишь на новый лад. А жить-то все одно надо семьей.
Иван достал из кармана деньги, отсчитал пятьсот рублей, вложил матери в руку.
— Что это ты? — испугалась Нюшка. — Зачем?