Так и жили под одной крышей — далекие друг другу, но связанные единой судьбой. Она была по-прежнему молодая, пышущая здоровьем. И собственное бессилие породило в нем болезненную подозрительность. Однажды он закатил ей скандал, обвинив в неверности. И тогда обида, все время жившая в ней, вдруг обернулась злобой против этого человека, загубившего ее жизнь.
Война не изменила их отношения. Только трудней стало Галине содержать себя и Лаврентия. Потому еще мучительнее стала их полуголодная жизнь. Лаврентию все реже перепадало выпить. Он брюзжал, становился раздражительным, отравляя и без того безрадостное существование.
Нынче Лаврентий с утра куда-то подался. Галина облегченно вздохнула, принялась за свои дела. Дом она содержала опрятно. А уж о своей горнице и говорить нечего. Как гнездышко, любовно ухоженное, Сюда Лаврентию вход заказан.
Во второй половине дня Галина протопила печку — сварила картофель в мундирах — себе и Лаврентию. Как бы не обижал ее Лаврентий, но еду она поровну делит. Едят они порознь, даже когда он дома бывает ко времени. Поставит ему, а сама потом за стол садится. Однако в большинстве случаев Лаврентий является поздно и обедает после нее.
И нынче Галина собралась есть, не ожидая Лаврентия. Надо было принести из погреба соленье и по кусочку сала. Галина покрылась платком, взяла эмалированную мисочку, потянулась рукой к печной вьюшке, где прятала погребной ключ, и... обомлела. Затем торопливо обшарила свой тайник, уже зная, что поиски напрасны, уже чувствуя беду. Ведь там, в погребе, хранится все, что она смогла заработать военной осенью, чем успела запастись в зиму: картофель, соленье, два больших куска сала. Все это позволяло ей надеяться пережить трудную пору, если, конечно, пользоваться запасами экономно и расчетливо. Потому и не доверяла ключ Лаврентию, пряталась от него. Знала его натуру — все отдаст за стакан самогона. Да вот не убереглась...
Галина кинулась к погребу. Предчувствие не обмануло ее. Пропал кусок сала. Но она рада была и тому, что уцелело все остальное. Тут же, в погребе, валялся замок с ключом. Видно, в спешке уронил и не стал возвращаться.
Потом уже, заперев свои сокровища и возвратившись в дом, Галина дала волю своему гневу. В ней все кипело от возмущения, негодования. Еще бы! Ей самой пришлось зарабатывать на жизнь, она кормит его, и он же ее обкрадывает.
Во дворе послышались голоса. Пришел староста Маркел Сбежнев и привел немца.
— Впускай, впускай, хозяйка, — сказал Маркел оторопевшей Галине. — Чего это ты такая сердитая?
— Входите, коли пришли, — хмуро ответила Галина.
— Да уж войдем, — проговорил Маркел, следуя за ней и кивком приглашая за собой спутника. — Лаврентий, как всегда, в бегах?
— Та пусть бы уже залился тою самогонкой! — заголосила Галина. — Тащит все из дому. Есть нечего, а он уносит последнее. Не жизнь — маята. — Она прислонилась к дверному косяку, вытирала злые слезы концами фартука. — Моченьки моей нет. Хоть под поезд кидайся, под пулю иди...
— Знаю, Галина, знаю твою беду, — посочувствовал Маркел. — Другая на твоем месте уже давно согнулась бы. А ты... — Ему захотелось подбодрить Галину, снять горечь с ее сердца. — А ты — что ягодка, — добавил он, совсем не кривя душой.
Галина в самом деле выглядела моложе своих тридцати семи лет. Умеренная полнота, небольшой рост, мягкий овал лица, на котором черными дугами лежали брови, лишь подчеркивали ее женственность. И ей, как всякой женщине, очевидно, приятно было слышать такой отзыв о своей внешности. Но она не подала вида, безнадежно махнула рукой:
— Будет вам, Маркел Игнатьевич, шутки шутить... Лучше бы приструнили черта Старого.
— Можно, — согласился Маркел. — Только вряд ли это изменит твоего Лаврушку. Горбатого, говорят, могила исправит. Очень далеко он зашел.
— Да я не о том, — проговорила Галина. — Пусть хоть сгорит от того зелья. Настрахайте, чтоб из дому не тащил.
— А вот бери постояльца, — предложил Маркел. — Може, его побоится?
Галина только теперь обратила внимание на немца, прислушивавшегося к их разговору. Немец показался ей неказистым. «Ни то ни се», — про себя определила Галина. Не так, чтоб низкий, но и не рослый. Чернявый. В офицерской фуражке и шинели, будто с чужого плеча. На вид ему было лет тридцать с небольшим.
— Этого фрица? — повернувшись к Маркелу, спросила Галина.
— Меня звать Стефан, — довольно сносно по-русски произнес немец. — Стефан, — повторил он и улыбнулся ей. — Если нельзя, мы уйдем.