Тимофей отвернулся. А Савелий сказал:
— Верно, Ульяна. Отчаяннее Кондрата не видывал.
— Нешто не так? — уловив насмешку в словах Савелия, возмутилась Ульяна. — Да мой Кондрат не тебе чета, мерин сивый!
— Заткнись, — побледнел Савелий.
— Не погляжу, что власть! — взвизгнула Ульяна. — За моего Кондрата... — И побежала, продолжая выкрикивать: — Ка-ан-драт! Ка-ан-драт, сучий сын!
Со стороны железнодорожного поселка донесся какой-то неясный шум. Загудела дорога. Тимофей сразу узнал тяжелый и глухой топот копыт, дробный перестук колес на большаке. Шум быстро приближался. Через мгновение из ночи вынеслись кони. Послышались предостерегающие крики ездовых:
— Э-эй! Поберегись! Поберегись!
Скоро все было кончено. Пожарники уехали, люди, потолкавшись еще немного, разошлись. У своего дома остался Афоня Глазунов. Детишки его сидели на отнесенных в сторону узлах, испуганно таращили глаза. Афоня и его жена все еще не могли прийти в себя от потрясения, рыскали вокруг уцелевшего строения, принюхивались, присматривались — не затаилась ли где предательская искра.
А возле пепелища, на небольшом валуне, бог весть с каких пор вросшем в землю, сидел Тимофей. Сильные его руки безвольно лежали на коленях. Он смотрел на то, что осталось от его дома. Однако взгляд его не задерживался на руинах, скользил мимо. Память воскрешала события этой ночи. В ушах отдавались нечеловеческие вопли Параси, трескучий шум пламени, полный тоски хрип Афони: «Лю-ди-и-и...», тревожный гул голосов, пьяная болтовня Кондрата.
Он не видел, как подкралось утро. Правда, в Яру держалась предрассветная темень, но окрест заметно посветлело. Потом густо закровавился край неба. Тяжелые, будто налитые свинцовой мутью, облака стали грязно-красными. Мрачный отсвет упал на купол церкви, лег на землю, на травы, на дымящееся пепелище.
Очнулся Тимофей от легкого прикосновения. Перед ним стояла Елена. Он поднял на нее взгляд, с трудом выдохнул:
— Ничего не осталось...
Елена, как ребенка, прижала его к себе, обхватила голову.
— Не надо, Тимоша.
В ее голосе он услышал далекое и незабываемое: так в детстве, обиженного, успокаивала его мать. От ее ласковых, проникающих в душу слов у него заходилось сердечко, и он принимался плакать еще горше, роняя слезы в материнский подол. Что-то подобное тому чувству он ощутил и теперь. Ему стоило больших усилий сдержать себя. И опять овладеть собой помогла ему эта маленькая, слабая женщина. Она не металась, не рвала на себе волосы, как в подобном положении поступило бы большинство местных баб. Она с удивительной твердостью восприняла свалившееся на них несчастье.
Их несмело окликнул Афоня Глазунов.
— Ты, Тимофей Авдеич, не серчай, — замялся он, ломая в руках картуз. Кинул из-под опаленных бровей заискивающий взгляд, потупился: — Откажись от этой делянки.
К ним подошел Савелий. Он не уловил, о чем говорил Афоня, но увидел, как ощетинился Тимофей, услышал его ответ:
— Это же почему я должен отказываться?!
Афоня переступил с ноги на ногу, склонил голову еще ниже, но от своего не отступал:
— Теперь тебе все едино, где ставить хату. Власть, — он кивнул на Савелия, — дозволит. Красному армейцу должна дозволить. А если садка жаль — перенесу. Сам зроблю честь по чести. Каждое деревцо вкопаю, где укажешь.
— Стало быть, не гожусь в соседи, — криво усмехнулся Тимофей.
— Да нет, что ты, — замахал руками Афоня. — Как можно. Вовек не забуду: не свою хату спасал — мою.
— Какого ж тебе рожна надо? — вмешался Савелий.
— Вот и рожна заробил, — обиженно отозвался Афоня. — А ты вникни. Зараз, слава богу, пронесло. Ну, а как вдругорядь?
Тимофей, кажется, начинал понимать Афоню. А тот пошел в открытую:
— За ради Христа прошу, Авдеич. Сгоришь с тобой. Безвинно сгоришь.
— Сожгли? — вырвалось у Тимофея. Он кинулся к Афоне, впился пятерней в планку заношенной, местами прожженной косоворотки Афони, задыхаясь, прохрипел в лицо: — Кто?!
— Что ты? — испуганно забормотал Афоня. — Откуда мне знать? Господь с тобой.
Тимофей отпустил его, резко повернулся и пошел прочь. Его догнала Елена. Поодаль ковылял Савелий.
— Зажди! — взмолился он. — Понес, как рысак норовистый.
...Они шли молча. Каждый думал о своем. И это «свое» было для них общим, было главным в их жизни. Они многое поняли этой ночью. Особенно вот сейчас, выслушав Афоню, столкнувшись с его по-мужицки расчетливыми соображениями. Да, борьба продолжается — жестокая, беспощадная. Она не прекратилась там, на фронте, с последним выстрелом, а ушла в глубину. Враги затаились, жалят исподтишка, не думают складывать оружия. Разве не об этом говорил Тимофею бывший шахтер Артем Громов, коротко и резко взмахивая рукой, точно саблей! Что ж, они готовы к борьбе. Им не впервой схлестываться не на жизнь, а на смерть.