На дворе уже смеркалось, когда к ней заглянула Анна. Через порог, будто милостыню, которую дают не с добрым сердцем, кинула:
— Михайло к святой вечере кличет.
Марфа засуетилась, зачем-то поправила кофту, пригладила почти совсем белые, на ровный пробор зачесанные и собранные на затылке в небольшой узел волосы.
— Только чтоб не ждать, — уходя, неприязненно добавила Анна.
— Иду, иду, — откликнулась Марфа.
В этом доме ее не очень жаловали. Лишь в большие праздники Михайло присылал Анну за матерью. Марфа знает, что поступает он так вопреки желанию невестки. Но это было единственное, что еще как-то напоминало те времена, когда за столом собиралась вся семья. И Марфа цеплялась за каждый такой случай, хотя после этого еще больше расстраивалась, еще ощутимее чувствовала свое одиночество на этом свете.
Нынешнее приглашение Марфа приняла с каким-то особым волнением. Все в ней напряглось, когда она переступила порог горницы. Горели свечи. В блестящих елочных игрушках, в серебряной мишуре, оплетающей хвою, отражался их свет. Марфа перекрестилась на иконы, молвила:
— С праздником Христовым.
— Тебя тоже, мать, — отозвался Михайло.
Марфа сдвинула на плечи платок, подаренный Еленой, прошла к столу, уставленному закусками.
— Подсобить? — спросила Анну, которая расставляла тарелки.
— Сидайте уж, — отмахнулась та.
Вошла Евдокия, подталкивая Гриньку.
— Читай, ну! — прикрикнула на него.
Гринька переступил с ноги на ногу, покосился на неумолимую мать, хрипловато начал:
— Верно, — подбодрила его Евдокия. — Молодец.
Гринька запнулся, сглотнул слюну, насупился:
— Забыл.
— Да как же, паршивец! — начала было Евдокия.
За Гриньку вступился Михайло:
— Будет тебе изводить парня по-пустому. Ты б лучше учила, как за себя постоять. Давеча той, Тимошкин щенок, добре разрисовал его да намял бока.
— А я Сережке воротник оторвал, — похвалился Гринька.
— Ладно, ладно, — прервал его Михайло, протянул сверкающий полтинник: — Держи. Да не будь лаптем. Дядькой зовешься, а племянник обдирает, как Сидорову козу.
— И я говорю, — вмешалась Евдокия. — Срамота: домой жаловаться приходит.
— Он еще поплачет от меня, — пообещал Гринька.
Анна дала ему две пригоршни орехов и конфет. А у Марфы ничего с собой не было. Она перекрестила Гриньку, сказала:
— Вместо подарка прими доброе слово: пусть твое сердце не знает жестокости...
— Старым живешь, мать, — возразил Михайло. — Слово божеское и я почитаю, только в этом миру негожа твоя проповедь. Тут уж кто кого. Который помягче, того не то большевики — и куры загребут.
— Твоя правда, — согласилась Евдокия. — Не к чему Гриньке смирение.
— Человеком бы ему зрости, — отозвалась Марфа. — Ить человеческий детеныш.
Евдокию поддержала Анна:
— Легче будет на свете жить.
— Зубы надо оттачивать, — добавил Михайло. — Кусаться еще придется...
Они ели долго и много, а Марфе кусок не лез в горло. Перед ее глазами вновь и вновь возникало скорбное видение: умирающая Елена, бьющийся в судорогах Сережка, безвинно страдающий Тимофей...
— К обедне не была? — заговорил к ней Михайло. — Глядел, глядел. Всю службу отстоял. Думал еще там зазвать на вечерю.
— Елену проведывала, — молвила Марфа, взглянув ему прямо в глаза.
— В праздник-то! — иронически кинул Михайло, подавив в себе внезапно возникшую тревогу. Он слегка захмелел, сыто отдуваясь, пустился в рассуждения: — Вот и жди толку от молодых, коли и старые люди бога забывают ради мирских сует.
Марфа содрогнулась от такого лицемерия, печально покачала головой.
— А в тебе-то в самом есть бог?
Они остались за столом одни. Михайло уловил в голосе матери суровые интонации. Давно уже мать не говорила с ним таким тоном.
— Толкуешь, пошатнулась вера? А кто ее пошатнул? Большевики? Може, и большевики. У них своя вера. Вера в человека, в добро. И Тимоша и Елена с открытым сердцем шли к людям. То ж и потянулись к ним разуверившиеся в нашем боге.
— Ты что, с ума выживаешь? — растерялся Михайло, впервые услышав от матери такие рассуждения.
— Пошатнулась вера? — продолжала Марфа, будто в лихорадке. — А кто ее пошатнул? Фарисеи пошатнули. Предали бога. Распяли. И воскресшего каждодневно распинают. «Не прелюбодействуй:» — повторяют за ним, а сами снох покрывают, на чужих женок зарятся. «Не укради» — и обирают ближнего своего без жалости и сострадания. «Не убий» — крестятся одной рукой, а другой нож точат...