— Узлы кидают в сани!
Сережка умолк. Он видел отца и гордился им. Отец то входил в дом, , то снова появлялся во дворе. К нему подходили, что-то спрашивали и, выслушав, опять торопились по своим делам. А дядька Михайло сидел на санях, нагнув голову, сгорбившись, будто совсем он там не хозяин. Даже вожжи были не у него в руках, а у дядьки Харлампия. Тетка Анна размахивала руками, что-то говорила быстро-быстро. Ее тоже повели к саням. Тотчас дядька Харлампий ударил вожжами по крутым, бокам лошадей.
— Едут! — крикнул Сережка и скользнул по стволу вниз.
Ворота распахнулись. К ним первыми бросились мальчишки. Сани вынеслись на улицу. Всадники тронули коней, последовали за санями.
— Гляди! Гляди! — восхищенно воскликнул Кондрат. — Харлашка за кучера! Почетная охрана! Ни дать ни взять — государев выезд. — И запнулся, недоумевающе уставился на Петра: — Куда ж их вывозят?
— А туда, где ишшо Макар телят не пас, — снова вмешалась Пелагея.
Петро ничего не слышал. Из-за плечей притихших, угрюмо насупленных мужиков смотрел на приближающиеся сани, избегая диковато-злобного и в то же время какого-то обреченного, растерянного взгляда Михайлы. Совсем рядом промелькнула вызывающе-дерзкая улыбка Анны.
Кони дыбились, храпели, рвались вперед, изогнув шеи крутыми дугами. Харлампий не без усилий сдерживал их. У него никогда не было таких сытых и холеных лошадей. Ну да и Михайло их лишился. В колхоз переходят эти красавцы.
— Э-эх, удалые! Не кони — звери! — восторженно завопил всегда молчаливый Харлампий. Ведь это впервые в его руках вздрагивают, трепещут, живут вожжи. — Э-эх, ретивые. Остатний раз послужите хозяину, потешьте на прощанье!
Он привстал, попустил вожжи, пронзительно свистнул. Взвихрился из-под копыт снег, замелькали лица, запело в ушах...
Пришпорили коней конвоиры, понеслись следом. На росстани и сани, и всадники свернули к станции и вскоре скрылись из вида.
— Выходит, Палашка дело баила, — раздумчиво проговорил Кондрат. Разжеванный конец затухшей «козьей ножки» присох у него к губе. Он повернулся к Петру. — Не иначе всех туда свозят. Пойдем поглядим.
— Благодарствую, — отозвался Петро. — Нагляделся.
Ему явно было не по себе. Обида на Михайла как-то отошла на задний план, притупилась... Он представил на его месте себя и невольно сжался, растерянно бормоча:
— Да как же это? По какому праву всего лишать, еще и...
Со стороны косовского подворья донеслись слезные причитания Глафиры и пьяная песня Емельяна:
— Да что же это? — сам с собой разговаривал Петро. — Никак и Емельку... А там и до меня доберутся? — И хоть здравый смысл подсказывал, что ему нечего бояться, Петро чуть ли не бегом подался домой. «От них всего можно ожидать, — твердил про себя. — Всего. А у меня, дурака, золотишко, почитай, на виду».
23
В свое время, когда, готовясь на фронт, Елена проходила практику в госпитале, больничная тишина произвела на нее неизгладимое впечатление. Она показалась ей торжественной и незыблемой в своем невозмутимом спокойствии. Спустя некоторое время Елена узнала, что это далеко не так, что тишина эта — зыбкая и хрупкая, что она напряжена до предела и каждое мгновение готова прорваться мучительным стоном, зубовным скрежетом, смертельным криком.
За время работы во фронтовых госпиталях Елена привыкла ко всему. Она насмотрелась горя, страданий, человеческих мук и уже не воспринимала их так остро и непосредственно, как прежде. Она не ощущала тревожной тишины палат, занятая своими обязанностями. Потом и вовсе отошла от медицины. А теперь, попав в больницу смертельно израненной и чудом возвратившись к жизни, Елена с каким-то необъяснимым волнением прислушивалась к тому, что происходило в чуткой больничной тишине, вздрагивая при малейшем шорохе.
В ней будто что-то надорвалось. Ее неотступно преследовал какой-то тайный страх, вошедший в нее вместе с возвратившимся сознанием. Это «что-то» было невидимым, безликим, непонятным и оттого еще более страшным. Оно было жестоким и неотвратимым. Елена с особой силой ощутила это после ареста Тимофея. Да, вопреки всем, кто, жалея ее, скрывал истину, она узнала все. Этот арест вверг ее в смятение. Духовный кризис едва не свел ее в могилу. Ведь, когда человек теряет волю к жизни, жизнь уходит от него.
Это были невыразимо трудные дни. Однако она выстояла. Всего лишь одна нить связывала ее с жизнью — Сережа, сын. И этого оказалось достаточно. Мысль о нем — еще несмышленыше, остающемся совсем одиноким и беззащитным, заставила ее бороться с новой силой. Произошло, казалось бы, невозможное — она победила смерть.