Вместе со всеми работал и Изот, решивший всерьез постигнуть мужицкую премудрость.
Так и прошел этот день. Лишь окончив работу, Изот почувствовал чертовскую усталость.
— Набил руки? — смеясь, спросил Тимофей.
— Руки что? — отозвался Изот. Посмотрел на них. — Руки обушком набиты. А вот спина, ноги — гудят, как после доброй упряжки в шахте.
И все же это была приятная, какая-то хмельная усталость.
В следующие дни по вспаханным участкам прошлись несколько раз боронами: распушивали комья, выгребали коренья, оставшиеся в земле. Делянки были готовы под посев, а Тимофей все еще выжидал, побаивался загубить семена — ночами еще крепко прихватывал морозец. Они и работали во второй половине дня, когда почва отходила, чтобы полегче было коням. Нет, рисковать он не имел права.
В ожидании минуло еще несколько дней. И, наконец, пришла пора. С вечера потянул «южак» — теплый и немного влажный. Он держался ВСЮ ночь. На рассвете Игнат постучался к Верзиловым, прошел к Тимофею. Совещались недолго.
— Собирай людей, — сказал Тимофей.
Игнат кинулся оповещать колхозников. Барабанил в окна, взволнованно выкрикивал: «Собирайся на сев!» — и бежал дальше от хаты к хате.
В поле выехали, погрузив на брички мешки с семенами. Быстро наладили сеялки. И снова ждали — возбужденные, нетерпеливые — пока развеется задержавшаяся с ночи парная сырость, пока немного пообсохнет земля и не будет налипать на сошники и колеса сеялок. А ветер усилился, изменил направление, будто хотел угодить хлеборобам. Теперь он дул с юго-востока, с Задонья и был суше, теплее.
Да, долго ждали колхозники этого дня. Защелкали батоги, послышалось радостное:
— Ну, милые, пошли!
И потянулись сеялки. В бороздки, прочерченные сошниками, посыпалось зерно, укладываясь, точно в пуховую постель. Вслед волочили. Над ними кружили грачи, которые до этого хозяйничали на пахоте, громко кричали, словно возмущались, что их потревожили...
Окончили сев быстро, а уходить не хотелось. Собрались у края поля — уставшие и довольные. Курили, посматривали на дело рук своих. В глазах светилась надежда.
Лаврентию эта посевная была в диковинку. В колхоз он пришел уже после того, как озимыми отсеялись. И он не переставал восхищаться:
— Мыслимо ли дело?! Такую делянку отгрохать!
Иван хлопнул его по плечу:
— Еще как трактор выведем...
— Придут и те, кто за свой клапоть держится, и убежавшие вернутся, — уверенно проговорил Игнат. — Попомните мое слово.
Начали собираться в обратный путь. Прицепили к бричкам сеялки, сложили оставшиеся семена, пустые мешки, тронулись. Лаврентий, еще раз оглянувшись на поле, вдруг закричал:
— Кша! Кша, чертово отродье! — Бросился назад. По только что засеянному полю важно расхаживали грачи, галки, отыскивая зерно. — Погибели на вас нет, окаянные!
Он размахивал руками, кидал комья земли — пока не напугал птиц. Остановившись у поля, поднял лицо вверх, запричитал — громко, торжественно:
Обоз остановился. Изот непонимающе посмотрел на мужиков, перевел взгляд на Тимофея, который также, как и остальные, с ненавистью смотрел на потревоженную стаю.
— А ты слушан, слушай, — заметив его недоумение, тихо молвил Иван Пыжов.
Конечно, они понимали, что все равно не избавиться от этой напасти, — выклюют сколько им надо, — а все же не мешали Лаврентию. Так причитали их прадеды, деды, отцы, да и они сами, став хозяевами, у своих делянок. А Лаврентий трижды повторил свое заклинание, словно надеялся на его магическую силу, будто оно и в самом деле оградит посевы от прожорливых птиц.
В брички никто не садился, жалея натрудившихся коней. Шли по обочине, изредка перебрасываясь словами. Только Иван Пыжов, вспоминая свои скитания вдали от родины, негромко рассказывал Лаврентию:
— И растет тот рис из воды.
— Ну да?
— Никогда бы тоже не поверил, коли б сам на тех плантациях не был. Поля те по низинах. Заливают их водой по щиколотку.
— Гляди-ко.
— И урожай собирают дважды за сезон...
— Как только ни приспосабливается человек, чтоб прокормиться, — проговорил Игнат.
— Во-во, — подхватил Иван. — Еще такую штуку видел: коляска, вроде наших тачек о двух больших колесах, сиденье честь по чести, оглобли, как для одноконного выезда, впрягается в нее человек вместо лошади и зовется уже не человек, а рикша.