— Что это? — удивилась Светка.
— Как в лучших домах Филадельфии. — Олег сделал широкий жест, играя роль гостеприимного хозяина. — Что вам угодно? Телек?.. Маг?.. Есть новая лента Высоцкого.
— Нет, в самом деле, у тебя праздник?
— Репетирую, — загадочно отозвался Олег. Включил магнитофон, подвел Светку к столику, провозгласил: — Для начала — по бокалу вина.
— Да? — сказала Светка. — А зубрить кто будет?
— Деревня! — возмутился Олег. — Готовишься в мединститут и не знаешь, что медики пьют спирт, курят, потому что без этого им никак нельзя. Вот побудешь в анатомке возле трупов — тогда скажешь.
Светке, конечно, не хотелось быть «деревней».
— Разве немножко? — сказала она. — Да?
— Оно сладкое, — заверил Олег. — К тому же, если б ты знала, за что мы пьем... А все началось с Ростислава нашего. Посмотрел на него, подумал: стоило кончать институт, чтобы всю жизнь с коксом возиться! В этой грязи! И я сказал себе: «Ту би ор нот ту би!..» Теперь жду вызова из ВГИКа.
— Да? — Наивные глаза Светки расширились еще больше, — Поздравляю, Олежка.
Она действительно обрадовалась и, чтобы не огорчать Олега, выпила. Вино в самом деле было не противным, а спиртной привкус перебила конфета, которую Олег, заблаговременно развернув, сунул ей в рот. Сидя в креслах, они видели себя в зеркале. Олег кривлялся: то нахмурится, то улыбнется, то гневно сверкнет глазами или изобразит, будто убит горем. Светка хихикала, порозовевшая от выпитого вина, слегка захмелевшая.
— Надо отрабатывать мимику, — пояснил Олег. — И готовить монолог.
— Да? — отозвалась Светка и удивленно, и восхищенно. — Ты этот выучи: «Эх, тройка! Птица-тройка!..»
— Чепуха, — сказал Олег. — Старье. Надо что-то модерновое. — И покосился на ее до половины бедер открытые ноги.
Светка перехватила его взгляд, начала тянуть подол к коленкам. Только ничего из этого не получалось — прибежала ведь в мини-сарафанчике. А Олег, видя ее напрасные старания, усмехнулся:
— Серая ты, Пташка. — Подхватился. — Сейчас кое-что покажу.
Подвывали гитарам битлы. Запись была с десятых рук, магнитофон — включен не на полную громкость. Светка отстукивала каблучком такты и грызла яблоко. Возвратился Олег, раскрыл перед ней пайку:
— Смотри, чтоб имела представление, — сказал назидательно. — Зарубежка.
В папке были вырезки из иллюстрированных заграничных изданий — цветные рекламные фотографии. С них улыбались красавицы, едва прикрытые одеждой, в пляжных костюмах, в ажурных, ничего не утаивающих купальниках, и вовсе обнаженные. Снимки — яркие, красочные. На них цвело, дразнило своей откровенной доступностью совершенное, красивое, молодое женское тело.
— Видишь, — торжествовал Олег.
Они, конечно, не задумывались над тем, что так рабыни буржуазного общества вынуждены зарабатывать свой хлеб во всевозможных рекламных бюро, что с этих портретов улыбается человеческая беда, что это кричит распятая целомудренность, униженная и оскорбленная женская стыдливость.
— Видишь! — повторил Олег. — Не боятся показать себя всему миру, а ты... коленки свои прячешь. Просто насмешила.
— Ну и смотри, если тебе нравится. — Светка храбро поддернула сарафанчик, но предупредила: Только не приставай. Да?
— Красивые ноги, — сказал Олег и отвел глаза — Светкино предупреждение еще имело силу. — У этой вот, что пьет кока-колу, точно такие. Давай и мы с ней за компанию.
— Давай, — согласилась Светка. «Серой* ей тоже не хотелось быть, тем более уже знает: это вино вовсе не крепкое.
Они пили и смотрели на другую пару — ту, что была в зеркале. Вокруг уже сгущался сумрак, но бокалы сверкали, и над ними искрились глаза. Это было красиво. И хорошо звучала гитара. Слышался сипловатый, но упругий голос:
Олег повел Светку танцевать. Их сознания вовсе не касались страшные слова песни: «Эту роту в сорок третьем с пулеметов...» Для них это были события дремучей давности. Все это происходило задолго до их появления на белом свете.
Певец продолжал свой трагический рассказ:
А их это не трогало, потому что они были живые и горячие, потому что уже опьянило волнение крови, как тогда, на выпускном вечере. Только сейчас Светка не краснела и не отстранялась. Для нее это была знакомая, захватывающая игра, которую, впрочем, она в состоянии прервать в любое мгновение, как уже не раз прерывала. Такая уверенность и любопытство словно подталкивали ее заглянуть дальше, хотя бы чуть-чуть узнать, что там, за тем пределом, который сама же установила в их отношениях.