И снова Маргарита прибегла к своей испытанной форме самозащиты.
«Благодарю за популярное разъяснение. Вы мне раскрыли глаза, — иронизировала она. — И потом, знаете, Сергей Тимофеевич, я почему-то подозреваю, что вы вовсе не тот человек, за которого себя выдаете. По крайней мере — не рабочий».
Тогда настал его черед «показать зубы»: «А все это потому, милочка, что вы не знаете рабочего человека, как и многого другого, о чем так бесцеремонно судите...»
Он не раскаивался в своей несдержанности ни в тот момент, ни после, — надо же в конце концов давать отповедь и образованному невежеству: болтать — болтай, но святого не тронь...
Сергей Тимофеевич еще раз оглядел пляж — ему явно не хватало Юлия Акимовича. Но того не видно было, и Сергей Тимофеевич пошел купаться. Какое ни теплое море, а после солнцепека, накалившего тело, вода казалась холодной. Однако, как обычно, Сергей Тимофеевич не стал медлить, примериваться, смачивать подмышки — в этом тоже, наверное, давал себя знать характер. Вынырнул Сергей Тимофеевич метров за десять отфыркался и поплыл к буям, обозначавшим границу отведенного для плавания пространства. Ему не нравилось у берега, где шум и возня. Он устремлялся туда, где за отчетливо очерченной мутной прибрежной полосой начиналась чистейшая зеленоватая синь, куда забираются лишь аквалангисты — ныряльщики за рапанами да любители охоты с подводным ружьем. И теперь Сергей Тимофеевич заплыл подальше от берега, рывками проталкивая свое еще сильное, послушное ему тело сквозь упругую плотность встречного морского наката. Единоборство рождало в нем ликующее ощущение полноты жизни. Так еще с юности ему нравилось противостоять напору вьюги — не пряча лица, не втягивая голову в плечи; нравилось бродить под ливнями, под грозами, бросать вызов грохочущим тучам, глазами ловить молнии... Может быть, это и сослужило ему добром на пыльных и заснеженных, развезенных хлябью распутицы, продутых злобными ветрами фронтовых дорогах, помогло устоять под вражеским огнем и прийти к победе! Как эстафету, переданную молодостью, он продолжает нести в себе неповторимое чувство юношеской восторженной непокорности стихиям, к которому теперь добавилась зрелая мужская уверенность в своих силах, гражданская страстная непримиримость ко всякому злу. И он даже слышит, как звенит в нем этот сплав, когда возникает потребность противоборствовать то ли разбушевавшейся черной буре, гремящей в оснастке коксовыталкивателя, то ли простой физической усталости, все чаще наваливающейся на него к концу смены, то ли человеческой подлости...
Вода была по-летнему теплой — первое обманчивое ощущение быстро прошло. Сергей Тимофеевич подустал, совершив дальний заплыв. Он лег на спину, вытянувшись, закинув руки под голову, и закачался на пологих волнах. Этому он научился как-то неожиданно для самого себя еще мальчишкой, вызывая восхищение и зависть у остальных поселковых ребят, которые, как ни пытались, не могли удержать на поверхности ног, не подгребая ими. А у пего это умение осталось навсегда.
Сергей Тимофеевич лежал на мягкой морской перине, не шевелясь, расслабившись, закрыв глаза, слушал невнятные шорохи, доносящиеся из глубин, приглушенные вздохи моря и ощущал, как обтекающие его потоки словно уносят с собой усталость тела, будто омывают душу. Ему стало легко и покойно в этой колыбели, сделавшей его невесомым. Все забылось, что волновало всего несколько минут назад. Сквозь закрытые веки пробивался оранжевый свет солнца, каким-то странным образом обернувшийся слепящими днепровскими песками. И вот уже маленький Сережка топчет тихие всплески, накатывающиеся на пустынный берег, видит свою мать — розовую в голубых струях реки, ее молодое, красивое, обращенное к нему смеющееся лицо... Сергея Тимофеевича обволокла тихая грусть. Море, покачивая в своей зыбке, все несло и несло его сквозь годы. И уже солдат Сергей Пыжов, дошедший с боями к Днепру, падает на песчаный берег, а внезапно ворвавшийся в него слепящий свет убывает, меркнет под растекающимися черными кругами... Качало, убаюкивало Сергея Тимофеевича море, и лучи солнца, проникающие сквозь смеженные веки, вдруг приобрели цвет готового коксового пирога — привычного, обыденного в его жизни...
В нем толпились прошлое и настоящее, воспоминания и ассоциации. И он не сразу уловил приближающийся скрип уключин. Лодка едва не задела его — в последний момент он с силой загреб в сторону. Находящийся в ней загоревший до черноты подросток испуганно воскликнул: