Немец спросил, каково самому Андрею пришлось по окончании первого полёта.
— Я провёл в невесомости восемьдесят девять дней. Точнее, трое суток из них при отрицательной микрогравитации. Сумел вывалиться на землю самостоятельно, а вот встать уже не смог, меня тащили в вертолёт как мешок с картошкой. Нормально смог ходить через двое суток, но только недалеко. На полное восстановление потребовались недели. Вам это не грозит, десять суток — это не лет.
Он заметил, что Лариса, втягиваясь в разговор в качестве переводчика, чуть отвлеклась от внутренних мучений. Если на Землю — «ни за что», нужно отмазывать подругу и дальше. В ЦУПе знают показатели её кровяного давления, температуры тела и пульса, это не скрыть, надо хотя бы демонстрировать положительную динамику.
Пока подкрепившиеся туристы расслаблялись, Андрей снова выключил микрофоны.
— Всё очень трудно, сочувствую… Но так рад тебя видеть! Не смотря ни на что.
Он шептал. В отсеке есть ещё микрофоны.
— А я не рада, что видишь меня вот такую. Развалину. Даже не подозревала… Хуже, чем у Германа Титова!
— Он пробыл на орбите всего сутки. Уверен — приспособился бы. Зато ты видела Землю с высоты больше трёхсот километров. Вернёмся — будет что вспомнить. И чем похвастаться.
Убедившись, что закрыл её своим телом, нежно взял за руку. Лариса секунды через три аккуратно отстранилась.
— Не здесь. На станции целуемся только взглядами. И то когда я буду нормальная…
— Ты самая красивая в мире. Тебя даже отёчность не испортила. К тому же отёчность уйдёт, а красота останется.
— Мама так не считает. Говорит: слишком худая.
— Твой папа, наверно, предпочитает в теле?
— Моему папе сейчас вообще не до этого. Про Госкосмос слышал?
— Краем уха. Здесь программу «Время» не посмотришь. Да и в ней не особо много…
— Знаю! — она впервые повернулась к Андрею лицом, до этого старалась держаться вполоборота, считая, что «китайский пчеловод» так менее заметен. — Сама готовлю эти сверхкраткие сообщения. Пора уже садиться за первую статью о «Салют-11», а голова без единой мысли.
— Завтра напишешь, когда оклемаешься. Так что Госкосмос?
— Он вобрал в себя все предприятия космической промышленности и подчинён новому отделу ЦК. Этим отделом командует твой отец. А мой отодвинут от космонавтики.
— Безработный?
— Нет, конечно. Куда приложить его кипучую управленческую энергию найдут. Но битву за космос он проиграл. Пока.
— Поэтому прерывание твоего полёта не выйдет его карьере контрольным выстрелом в печень?
— Да, его карьера уже не связана с моими неуспехами, но радости неудача не вызовет. Андрей! Я должна выйти с тобой в открытый космос.
— Да. По протоколу я не имею права один. Давай лучше Кнута возьму. Он ещё и доплатит.
— Два космонавта, а не космонавт и турист. Его ты имеешь право только развлекать, но не привлекать к монтажу антенны во внекорабельных условиях. Если выход сорвём — мне не простят.
— Милая! Никто не требует выходить сегодня или завтра. Успеешь прийти в себя.
— Если успею…
Далее игнорировать пассажиров было невозможно. Андрей устроил им упражнения по акробатике в невесомости. Потом предложил сыграть в теннис два на два, Лариса, понятное дело, осталась зрителем.
Ни немец, ни англичанка не захотели в пару с Эльвирой, объединившись в некий европейский союз. Андрей выдал всем по ракетке для настольного тенниса, пустил плавать лёгкий упругий шарик диаметром сантиметров в восемь и объяснил предельно простые правила: Кнут с Лаурой не дают «мячу» улететь к стыковочному узлу доставившего их «сапсана», Андрей с Эльвирой защищают сторону агрегатного отсека. Начали!
Ехидная американская еврейка оказалась ловким игроком, лишь ненамного уступая советскому космонавту, уже игравшему в космический теннис и куда более опытному в невесомости. Через десять минут они выигрывали у сборной Европы со счётом семь-два.
Участники матча кружились, переворачивались, порой ушибались о стенки станции, но это вызывало только хохот. В воздухе мелькали ноги в носках — в белых у женщин, в чёрных у Андрея и Кнута. Обувь здесь была не нужна, пинетки, то есть трикотажные носки с утолщённой подошвой, её вполне заменяли.