Что-то подобное, по-видимому, он испытал в Париже – когда его пустили за штурвал бато муш на Сене. На Кубе – во время пикника на пляже, напоминающем декорации из ролика “Баунти”; коснувшаяся его несколько раз во время купания в океане настоящая акула лишь усугубила ощущение нереальности происходящего – то была добрая акула, не чета тем, империалистическим, что в бессильной злобе разевали свои зубастые пасти по другую сторону пролива.
В бессильной? Все хорошее когда-нибудь кончается, и нельзя не заметить, как расклад сил – и, соответственно, контекст внешнеполитической деятельности Гагарина – постепенно меняется. Да, сначала он колесил по миру в атмосфере непрекращающегося триумфа, “восходящего тренда”, регулярно подтверждающегося новыми успешными запусками. Однако даже тогда, когда стадионы ревели от восторга, даже когда к нему выстраивались многотысячные очереди, “мы знали, что в многочисленных толпах было немало и таких, которые с удовольствием разорвали бы нас на куски”, – осознает Каманин.
Медленно, едва-едва заметно, внешний рынок постепенно развернулся: на каждый советский спутник NASA запускает три-четыре своих, развивает на полученные от конгресса астрономические средства программу “Джемини”, успешно продвигается в создании мощной ракеты-носителя “Сатурн”. Для Гагарина это означает, что чаще, чем принимать поздравления, ему приходится объясняться и едва ли не оправдываться.
Везде ему задавали один и тот же вопрос: когда вы полетите на Луну? Сначала эти вопросы скорее льстили его самолюбию и национальной гордости, но с течением времени все более воспринимались как каверзные – надо было объяснять, почему годы идут, а никаких точных сроков не названо; а поскольку в 1963-м, например, их и не было – то есть СССР не мог выполнить хрущевских обещаний – то Гагарину попросту приходилось делать хорошую мину при плохой игре.
Особенно осторожно следовало держаться с американскими журналистами, которые постоянно пытались подловить его на чем-то, травили, указывая на ложь относительно способа его приземления, задирали – полетел бы он в космос на американском корабле? И вообще, если что-либо в его словах можно было интерпретировать так, чтобы выставить Гагарина и СССР агрессорами и лицемерами, – они никогда не упускали этих возможностей. С ними Гагарин избегал общаться – или, по крайней мере, старался не подпускать их к себе на критическое расстояние; на пресс-конференциях он не шутит с ними и реагирует на их уколы с максимальной корректностью и сдержанностью.
Но иногда – ведь совсем отказаться от общения с журналистами невозможно, это была его работа – попадает в засады.
О том, как трудно иногда приходилось за границей Гагарину и как выглядят его дипломатические неудачи, – можно понять по выложенной на сайте ООН записи пресс-конференции{52} Юрия Гагарина (и по большей части помалкивавшей Валентины Терешковой), где Гагарин, попавший в тотально враждебную, совершенно не подвластную его чарам среду, выглядит крайне ненаходчивым полемистом, с узким спектром речевых возможностей.
В Нью-Йорк, на заседание Генассамблеи ООН, они с Терешковой заехали в середине октября 1963 года, буквально на день, по дороге из Мексики в ГДР.
“– Подполковник Гагарин, почему СССР не желает сотрудничать с США в осуществлении совместного проекта по лунной программе?
– А какие у вас есть данные по этому вопросу?
– Вы сказали в Мехико, сэр, вас цитировали, что СССР не готов сотрудничать с США по осуществлению этого проекта.
<Терешкова смеется.>
Гагарин: Такого моего заявления не было.
– Значит, СССР готов сотрудничать с Соединенными Штатами в осуществлении высадки на Луну? (Смех в зале.)
– Этот вопрос был выдвинут президентом Соединенных Штатов Америки. Но он выдвинут так, в общих вопросах. И нужно, конечно, тут уточнение по этим вопросам. Но вот я так тоже слышал, так примерно так же, как вы, в Мексике, что конгресс США запретил эти совместные исследования. (Хохот, очень сильный смех в зале, иронические аплодисменты.)
– Правда ли, что были сообщения о том, что подполковник Гагарин будет командиром корабля, который отправится на Луну, – это так?