Карпов был, что называется, “либерал” и не слишком затягивал вожжи; космонавты при нем подраспустились. Почуяв, что кое-какие инструменты “гуляют”, Каманин – с 1960-го дирижировавший всем, что касалось людей из ВВС, – назначил начальником ЦПК генерал-лейтенанта М. Одинцова – и вот с этого момента (1963 год) жизнь космонавтов утратила сходство с безмятежным бытом кукол из “Щелкунчика”. Одинцов относился к той редкой категории командиров, которые не желали признавать, что космонавты чем-то отличаются от обычных офицеров: выступал за соблюдение распорядка дня, требовал исполнения “Положения о космонавтах”, в том числе – нарядов, раз в два месяца, и отмены всех их стихийно образовавшихся привилегий. “Одинцов запретил членам отряда после занятий уезжать домой, на Чкаловскую. Генерал рекомендовал им и – более того – требовал оставаться в Звездном городке, заниматься самоподготовкой, ужинать там и только потом уезжать домой. Конечно, это вызвало волну недовольства. По правде говоря, такое нововведение и не могло понравиться – у всех ведь были семьи, дети. А Одинцов считал, что делает лучше для них, для соблюдения режима”{2}.
Космонавты, однако, были прекрасно осведомлены о своих возможностях – и моментально взбунтовались против генерала-сатрапа. “Гагарин и Беляев подготовили и провели 21 февраля партийное собрание отряда космонавтов с докладом Гагарина «Роль коммунистов в соблюдении режима труда и отдыха космонавтов»”{9}. Разбираться с “бунтом” космонавтов пришлось Каманину, который быстро уловил, что “главный заводила всей этой кутерьмы – Гагарин. Его обидело официальное отношение к нему Одинцова: если Карпов всегда советовался с Гагариным и часто уступал ему даже в принципиальных вопросах, то Одинцов решил держать в отношении с ним официальный тон. Гагарин утверждает, что ему трудно командовать отрядом (нет возможности установить постоянный контроль), и просит дать ему адъютанта отряда”{9}.
Одинцов продержался всего несколько месяцев; после него – надолго – начальником ЦПК стал генерал Николай Федорович Кузнецов. “С легкой руки Гагарина, космонавты прозвали его «нашей теткой»”{9}, – не без удовольствия отмечает Каманин, понимающий, что термин “дядька”, скорее всего, зарезервирован за ним. Кузнецов, несомненно, осознавал, что должность эта естественным образом подходит самому Гагарину – который, да, был слишком молод, однако этот недостаток с избытком компенсировался его статусом и возможностями. Кузнецова раздражало, что Гагарин, полковник, со дня на день ожидавший представления к генеральскому званию, все время наступает ему на пятки – и, разумеется, поселится в его кабинете сразу же после того, как окончит Академию Жуковского.
Гагарину приходилось тратить чрезвычайно много энергии и нервов на борьбу за свои права и привилегии. Возможно, сам он и остался бы “просто космонавтом”, но его авторитет требовалось капитализировать, и товарищи выталкивают его в первые ряды, а начальство расчищает пространство для административной карьеры. Еще в мае 1961 года Гагарину вручают капитанскую повязку – назначают командиром первого отряда космонавтов, а в ноябре 1963-го Каманин предлагает Гагарину самому занять должность заместителя ЦПК – что уже больше напоминает, если продолжить спортивную аналогию, должность даже не главного тренера (это все-таки Каманин), а замдиректора футбольного клуба. “Ему крайне необходимо приобретать опыт руководителя: должность командира отряда космонавтов он освоил (в этой должности он уже более двух лет), а назначение заместителем начальника Центра даст ему возможность полнее подготовить себя к будущей роли начальника ЦПК”{9}.
Перед каждым пилотируемым пуском Гагарин прилетает на космодром и провожает в полет своих товарищей. Он ведет связь после выхода кораблей на орбиту (любопытно, что позывной “Кедр” сохранился за ним и на Земле{4}). Черток рассказывает, что Гагарин очень профессионально вел переговоры с теми, кто летит (“Мне нравились его спокойствие и умение находить нужные слова в довольно нудных, но обязательных переговорах, когда надо было по интонации и тембру голоса определять самочувствие космонавтов. Ведь никакого ЦУПа с системами обработки и отображения информации тогда мы не имели. Источником оперативной информации «в реальном времени» был сам космонавт. <…> Мне нравилось наблюдать за Гагариным, когда он вел переговоры с экипажем. Он сам явно не скрывал, что получал при этом удовольствие”{4}).