И конечно, история этой семьи – в том виде, как она сложилась, могла сложиться только в ХХ веке: когда урбанизация и революция поменяли традиционный уклад; когда правительству большевиков, столкнувшемуся с уменьшением своей естественной социальной базы (пролетариата; как в случае с Матвеевыми – которые в 1917 году были рабочими, а потом вернулись в деревню) и оставшемуся в политическом вакууме, пришлось придумывать, как “выкуривать” людей из деревни, превращать крестьян в пролетариев – и для этого создавать им сложности, или, лучше сказать, терроризируя их, дома – и, за счет протекционного ценообразования и практики количественного смягчения, стимулы в городе.
Таким образом, первая ракета, которая потащила Гагарина наверх, – это ракета Большой Истории, позволившая ему преодолеть социальную гравитацию – и вынесшая его далеко-далеко за пределы нормального, “естественного” существования.
С другой стороны, важно, что с первого раза семье не удалось закрепиться в городе: революция, которая в долгосрочной перспективе будет пылесосом “вытягивать” крестьян в города, в этом случае не помогла, но помешала “натурализации”. Следующим тормозящим фактором оказался брак Анны Тимофеевны Матвеевой, которая вышла замуж за Алексея Ивановича Гагарина: тот, видимо, не отличался склонностью к социальной мобильности – и не рвался в город; во всяком случае до войны.
Тут вспоминается соображение Ярослава Голованова о том, что Гагарин на тестах Первого отряда оказывался скорее вторым – но при этом с впечатляющей стабильностью, и одновременно активно демонстрировал, что претендует на первенство. То, что Гагариным удалось урбанизироваться “со второй попытки” – возможно, сберегло Юрия Алексеевича от чересчур раннего “застывания” внутри одной идентичности, дало ему больше возможностей, чем если бы он с самого начала был городским. “Зона Златовласки”, как это называют астрономы: не слишком далеко, не слишком близко от Солнца; когда “в самый раз”.
Экономические, политические, военные турбулентности навели Гагарина на идею, что продолжать укрываться от ураганов в родном углу – неперспективно, и заставили его покинуть известную и понятную ему среду. Осознав, что проект государства превратить клушинские огороды в крупномасштабную социалистическую фабрику по производству продовольствия по разным причинам откладывается, и почувствовав, что государство имело возможность нанимать в городах много работников, Гагарин успешно “самоурбанизировался”.
При этом он не столько был мобилизован государством – как большинство людей вокруг себя, сколько позволил себя мобилизовать, на своих условиях. Гагарин выбрал себе самого перспективного работодателя – государство, а дальше при любой возможности предлагал ему свои услуги.
Нужна рабочая сила для индустриализации? – Я.
Нужны операторы для управления сложной военной техникой? – Я.
Нужны испытатели технологичных машин? – Я.
Нужны дипломаты для холодной войны нового типа в биполярном мире? – Я.
Это была разумная там и тогда стратегия: тот, кто последовательно шел навстречу и активно предлагал сотрудничество государству, озабоченному экономическим ростом и “догоняющей модернизацией”, получал шанс не только выжить, но и достичь долгосрочного успеха.
Окружение всякий раз навязывало Гагарину понятную, инерционную групповую идентичность – часто комфортную и/или престижную (“физкультурник”, “металлург”, “полярный летчик”, “космонавт Первого отряда”): а он несколько раз за жизнь преодолевал эту “социальную гравитацию”, рано осознав, что идентичности – ситуативны. Многим людям удается освоить приемы мимикрии и осуществить адаптацию – но только некоторые способны раз за разом “избавляться от багажа” в надежде найти себе других “своих” – не ради комфорта, а ради выполнения новой задачи; “перепридумать себя” не ради скорейшего достижения состояния покоя – а, наоборот, чтобы превратиться в новый, другой инструмент деятельности.