Общежитие напоминало казарму – однако жизнь там была вовсе не такая депрессивная, как армейская. Преподаватель химии Дзякович, узнавший, что студенты ходят в кинотеатры слушать эстрадные концерты (раньше играли перед сеансами), притащил в общежитие патефон с пластинками, и “отныне каждый вечер в старинном общежитии играл патефон и парни танцевали парами вальсы, танго и фокстроты. Случалось, Гагарин подыгрывал им на трубе, а порой и сам вальсировал с кем-нибудь из ребят”{3}. Да-да, на трубе – Гагарин не бросил начатое в Гжатске и продолженное в Люберцах музыкальное образование и три дня в неделю, на протяжении двух лет, добросовестно “дудел” в оркестре.
В “Дороге в космос” Гагарин рассказывает об особенностях учебного процесса в Саратовском индустриальном с чрезмерной обстоятельностью; сегодня эти страницы не вызывают ничего, кроме приступов зевоты, однако надо уяснить вот что.
Именно в Саратове Гагарин, до того увлекавшийся исключительно авиацией, узнает о российской традиции ракетной мысли – пока еще не о Королеве (сам Королев тем временем отрабатывает на стендах ракету Р–5; “будущая «космическая» Р–7 существовала еще только в чертежах”, однако в отчете за 1954 год Королев замечает, что “в настоящее время все более близким и реальным кажется создание искусственного спутника Земли и ракетного корабля для полета человека на большие высоты и для исследования межпланетного пространства”{9}) и Цандере, а кое о каких других ключевых фигурах. О Кибальчиче – террористе-динамитчике из “Народной воли”, умудрившемся не только сделать снаряды, которыми убили Александра II, но и, за несколько дней до казни, в тюрьме, разработать проект летательного аппарата на реактивной тяге, способного совершать полеты в космос. О Яблочкове – изобретателе и бизнесмене, который, по существу, дал Европе электрический свет – “русский свет”; интересно, что, будучи масоном, Яблочков основал в Париже особую эмигрантскую ложу с характерным названием “Космос” – знал ли Гагарин об этом? О Петре Лебедеве – русском ученом, который, столкнувшись с “идеалистическим представлением о свете, открыл, что свет – это вещество, так как обладает массой и энергией и оказывает давление на другие вещества”{4}.
По всем этим темам Гагарин – записавшийся в физико-технический кружок к семидесятилетнему чудаковатому Н. И. Москвину, “педагогу-физику европейской ориентации”{1}, автору брошюры “Электрический трамвай в общедоступном изложении” (1916) и бывшему ссыльному – делает доклады, к которым усердно готовится. Жемчужиной в короне гагаринского образовательного курса стал доклад “К. Э. Циолковский и его учение о ракетных двигателях и межпланетных путешествиях”, прочитанный им 17 сентября 1952 года, к 95-летию со дня рождения автора учения.
Разумеется, важно не содержание доклада, а факт первого контакта; ведь в дальнейшем Гагарин – стараниями Королева и советской пропаганды – будет прочно связан с Циолковским. Если сам Королев позиционировался как духовный отец иконного Гагарина, то гениальный ракетчик Циолковский – к учению которого Гагарин настоящий, очень кстати, причастился задолго до попадания в отряд космонавтов – как “дед”. Было бы удивительно, если бы пропаганда упустила возможность связать этих двоих – Циолковского и Гагарина – прочными узами и демонстрировать их как пару, рекламирующую СССР в качестве страны, где идея интеллектуального наследования воплотилась в жизнь наиболее совершенным образом. Глухой школьный учитель – и реализовавший его идеи звонкоголосый ученик деревенской школы; талантливый самоучка – и идеальный продукт советской образовательной системы; смелый визионер, прозорливый теоретик космических полетов – и отважный экспериментатор, осуществивший его мечтания.
Следует также понимать, что через посредничество Циолковского – а, надо сказать, чтение этого автора в оригинале, не в выдернутых из контекста цитатах, до сих пор производит невероятно освежающее впечатление – Гагарин соприкасался не только с технической, но и с философской традицией. Учителем Циолковского был оригинальный философ Николай Федоров, автор проекта воскрешения отцов под названием “Общее дело”. Интерес Федорова к космосу возник потому, что многие поколения воскрешенных “отцов” надо же куда-то расселять – и раз так, следовало подумать о практических шагах в этом направлении.