А потом опять вернулся в Москву – и пока еще не знал, кто полетит: он или Герман.
8 апреля Госкомиссия утвердила полетное задание: “Одновитковый полет вокруг Земли на высоте 180–230 километров продолжительностью 1 час 30 минут с посадкой в заданном районе. Цель полета – проверить возможность пребывания человека в космосе на специально оборудованном корабле, проверить оборудование корабля в полете…”{5}
9-го – Каманин, наконец, сообщил Гагарину о своем решении утвердить его командиром “Востока”. Тот на протяжении всех трех оставшихся ему дней “был совершенно счастлив, белозубая улыбка не сходила с его лица. Встретив его, Королев довольно хмуро спросил:
– А чему ты, собственно, улыбаешься?
– Не знаю, Сергей Павлович, – задорно ответил Гагарин, – наверное, человек я такой несерьезный…
Королев посмотрел на него строго и ничего не сказал”{7}.
Каманин отметил не только радость Гагарина, но и “небольшую досаду” его товарища.
10 апреля Гагарину предложили написать письмо родным, которое они получат в случае его гибели. Позже оно было опубликовано, разошлось на цитаты (“В технику я верю полностью”, “Жизнь есть жизнь, и никто не гарантирован, что его завтра не задавит машина”, “Ну а свою личную жизнь устраивай, как подскажет тебе совесть, как посчитаешь нужным. Никаких обязательств я на тебя не накладываю, да и не вправе это делать”, “Я пока жил честно, правдиво, с пользой для людей, хотя она была и небольшая”, “Хочу, Валечка, посвятить этот полет людям нового общества, коммунизма, в которое мы уже вступаем, нашей великой Родине, нашей науке”, “Вырасти из них не белоручек, не маменькиных дочек”{14}) и, пожалуй, превратилось из исторического документа в литературный факт; в нем есть не только эмоции и клише, но и оригинальный ритмический рисунок.
Корабль должен был управляться автоматически (и все, что внутри – тоже: “даже забрало скафандра закрывалось автоматически”{22}), с Земли, но если вдруг что-то пойдет не так, манипулировать аппаратом мог и космонавт. Никто, однако ж, не знал, не сойдет ли тот с ума от какого-то не фиксируемого сквозь атмосферу космического излучения, с непривычки, от боли или страха; не столкнется ли там “с чем-то неизвестным и ужасным, что заставит оцепенеть его мозг”{16}; поэтому решено было дать ему запечатанный конверт с кодом разблокирования ручной системы управления. Запечатанный – потому что получение доступа к нему предполагает, что космонавт вменяем, и это какая-никакая проверка. Комическим образом, инженеры Ивановский и Галлай, из дружеских чувств к Гагарину, сообщили ему код заранее – 125.
Взвинченность, связанная с риском гибели “человека на борту”, чувствовалась и среди конструкторов; не превратятся ли они в ментальных инвалидов первыми? Королев, стремясь подбодрить Гагарина, в очередной раз объяснял ему устройство подстраховочных систем безопасности. Обратив внимания на постоянные поддакивания Гагарина, он “вдруг на полуслове прервал свою лекцию и совсем другим, разговорным тоном сказал:
– Я хотел его подбодрить, а выходит – он меня подбадривает.
На что Гагарин философски заметил:
– Наверно, мы оба подбадриваем друг друга”{13}.
Перед полетом Гагарин продемонстрировал прекрасные результаты по части давления, пульса и температуры, отказался от снотворного – и заснул (Гагарин рассказывал, что ему “вспомнилась мама, как она в детстве целовала меня на сон грядущий в спину между лопаток”{28}) в “маршальском домике”, где до своей гибели останавливался на космодроме маршал Неделин. На соседней, тоже не то “полутораспальной”{9}, не то обычной армейской, с панцирной сеткой{26} кровати спал Герман Степанович Титов. Якобы под койками стояли специальные “датчики, которые регистрировали количество поворотов во сне”{27}; но что это за сюрреалистические приборы и какой принцип лежал в основе их работы, так и осталось нерассекреченным.
Гагарин осознанно старался не “расплескать” свое абсолютно здоровое состояние: подвернутая по дороге к ракете лодыжка, приступ аллергии на цветение – “достаточно было соринке попасть в глаз первому кандидату для полета в космос, или температуре у него повыситься на полградуса, или пульсу увеличиться на пять ударов – и его надо было заменить другим подготовленным человеком”, за которым далеко ходить не надо было.
Впоследствии Гагарина часто спрашивали, думал ли он перед полетом о вечности; отвечал он то так, то эдак, скорее отшучивался. Некоторые его знакомые отвечают на этот вопрос сами, основываясь на собственных наблюдениях – и, в частности, припоминают случай, когда Гагарин “засорил глаз, постоянно тер его” – однако на предложение принять медицинскую помощь отвечал: “Глаз не п… – и дальше матом – переморгает”. Простым он был парнем. Если бы думал о вечности, подобрал бы более приличное слово{30}. Эта самая “вечность”, сколько можно понять, использовалась людьми 1960-х как синоним чего-то паранормального, выходящего за пределы измеряемого научным способом физического опыта. Так, один “цюрихский профессор, представляющий некие неназванные журналы, издающиеся в Юго-Восточной Азии, спросил, испытывал ли майор Гагарин «то, что в восточных странах мы называем вечностью». Ответ <…> был уклончиво-отрицательный”{95}.