Утро 12 апреля началось с паники – по крайней мере, на верхней площадке старта, рядом с кабиной корабля: топливо испаряется, космонавты задерживаются{31}, где они могут быть, не выкрала ли их американская разведка. Выяснилось, что дело было в Титове – тот отказался надевать скафандр, не понимая, какой в этом смысл, если сам он никуда не летит{32}. Привилегия ехать на старт в автобусе без скафандра оказалась доступна “дублеру дублера” – Григорию Нелюбову.
Запуск ракеты – сложный процесс; видимо, в силу невозможности проконтролировать все, ракетчикам отчасти приходится полагаться на удачу – отсюда широко известная и несколько даже показная их суеверность. “После заправки корабля или межпланетного аппарата” нужно “плюнуть три раза под задние колеса тепловоза, увозящего специальную платформу с заправленным кораблем”. “Королев верил в «счастливое» пальто, в кармане носил две копеечные монеты тоже «на счастье»”{7}.
Гагарин не стал бриться по дороге на старт – и, если верить другим космонавтам, попросил остановить автобус за полкилометра до ракеты, чтобы “тайком от врачей” выкурить сигарету{23}, на счастье. Так или иначе, место считается историческим – и уже несколько поколений космонавтов копируют гагаринский алгоритм перед своими полетами.
День был солнечный – “миллион километров видимости”{28}. “Тюра-Там – это все-таки не пустыня, это предпустынье, северный край песков Кызылкума, сползающих в Туранскую низменность, и весной здесь хорошо: чистое, высокое небо, пряный ветер гуляет по степи и радуются жизни птицы в небе, рыбы в Сырдарье, все твари земные от верблюда до скорпиона. По обеим сторонам бетонки, бегущей из города к «площадке № 2», расстилались красным ковром дикие тюльпаны”{7}.
На старте Гагарину выдали переносной блок с аккумулятором, который позволяет вентилировать скафандр, вручили белый гермошлем и снабдили удостоверением личности – не для инопланетян, конечно: мало ли где он приземлится. Провожающим пришло в голову, что до чтения документа дело может не дойти – и поэтому нужен какой-то более простой знак, какую именно институцию представляет Гагарин. Так ему прямо там, кисточкой, написали на шлеме красные буквы – СССР. Гагарин наблюдал за росписью в зеркальце на правой руке скафандра{37} – которое ему еще пригодится.
Гагарина расцеловали на прощание – Руднев и Королев; впоследствии, из опасения передачи инфекции воздушно-капельным путем, введут запрет прикасаться к космонавту перед полетом{35}.
Наверх поднимались на лифте – очень высоко, как 17-или даже 20-этажный дом. Гагарин рассказывал о том, как его “охватил небывалый подъем душевных сил”; те, кто принимал рапорт, заметили “насильную улыбку, маску бодрости”{44}.
Когда до старта оставались “считаные минуты”{45}, Гагарин сделал “предполетное заявление” – про “могучий космический корабль”, который через несколько минут унесет его “в далекие просторы Вселенной”{45}, про посвящение полета “людям коммунизма”, про желание всех обнять, про торжественную музыку, гудящую у него в крови{16}, {45}, и про то, что вся его жизнь кажется ему “сейчас одним прекрасным мгновением. Все, что прожито, что сделано прежде, было прожито и сделано ради этой минуты”. Это патетическое признание тоже вошло в сокровищницу текстов русской культуры и является такой же неотъемлемой частью гагаринского образа, как шлем “СССР” и улыбка, хотя ни для кого не тайна, что написан текст, видимо, не самим Гагариным и что “существовали дубли этого заявления, прочитанные Германом Титовым и Григорием Нелюбовым”{7}, да и произнес его Гагарин не на фоне ракеты, на Байконуре, а в Москве, под запись.
Ракета была армейского зеленого цвета – обычной, серийной межконтинентальной баллистической ракетой Р–7 Минобороны СССР{55}, изготовленной на заводе в Куйбышеве.