Постепенно спутник затормозил бы сам, зацепившись за атмосферу: на не слишком высоких орбитах аппарат не летает в космосе вечно, а опускается все ниже – пока, наконец, притянутый земной гравитацией, не обрушивается на землю, сгорая в атмосфере, если у него нет защитной термооболочки. Оболочка у “Востока” была – но где именно он приземлится, рассчитать было невозможно; “по теории вероятностей – в океане!”{21}. На этот случай в кабине, кроме десятисуточного запаса пищи и воды, был еще и 40-килограммовый “носимый аварийный запас” (НАЗ) – еда-вода на трое суток, надувная лодка (она же кровать), радиопередатчик “Пеленг”{24}, секстант – для определения координат приземления, ракеты и дымовые патроны – подавать сигнал, сухое горючее, порошок для окраски воды или снега – чтоб увидели поисковики{63}, пистолет и охотничий нож (“медведи и волки удостоверений не читают”{36}), порошок от акул{79} – которых, как ему сказали на лекции, надо отпугивать “ударяя по воде «плоскими предметами»”. На случай приземления в Заполярье космонавтам объясняли, что “белого медведя можно есть всего, кроме печени – она ядовита. Правда, нам рекомендовали в него не стрелять, даже если захочется съесть, так как убить его из пистолета трудно, а раненый он опасен{16}”.
Гагарин прекрасно знал, что можно и чего нельзя делать в случае приземления за границами СССР. Можно – показать выданный “конверт с обращением от имени Правительства СССР с просьбой помочь гражданину Советского Союза вернуться домой”{79}, на требование назвать свой адрес указать “Москва, космос”{16}. Нельзя – “называть место старта; сообщать данные, касающиеся носителя и других технических средств (можно рассказывать данные по оборудованию кабины в объеме, опубликованном в открытой печати); рассказывать о военных и гражданских руководителях; сообщать сведения об институтах, военных и гражданских учреждениях и т. д.; давать письменные объяснения устройства и выполнять какие-либо схемы корабля”{16}.
К счастью, ТДУ включилась и отработала планово.
Проблема в том, что, когда сорокасекундное торможение прекратилось, произошло “возмущение после воздействия тормозного импульса”{4} – и “закрутка” аппарата: корабль принялся вращаться вокруг своих осей, очень быстро. Гагарин чувствовал себя примерно так, как белье в стиральной машине, работающей в режиме “отжим”, – и наблюдал, как Земля проскакивает у него в иллюминаторе. Чтобы объяснить, на что похоже это кувыркание{32}, он придумал особый термин: “Получился «кардибалет»: голова-ноги, голова-ноги с очень большой скоростью вращения. Все кружилось. То вижу Африку (над Африкой произошло это), то горизонт, то небо. Только успевал закрываться от Солнца, чтобы свет не падал в глаза. Я поставил ноги к иллюминатору, но не закрывал шторки. Мне было интересно самому, что происходит”{24}.
Это вращение продолжалось долго, десять минут, которые были физически очень неприятны для Гагарина и, похоже, испугали его: он не просто крутился – но понимал, что, очевидно, команда на разделение частей корабля – спускаемого аппарата от приборно-агрегатного отсека – не прошла, автоматика – не сработала.
Так он и доложил – тормознуть тормознуло, а разделения – нет.
Близким знакомым он якобы конфиденциально рассказывал, что оказался “на волосок от гибели” – и даже сообщил Земле о нештатной ситуации{32}; однако судя по его подробному докладу, Гагарин не счел нужным паниковать и отбил ключом “ВН” – все нормально{24}. Это свидетельствует о его изрядном хладнокровии – поскольку он знал, что это признак сбоя, который может запустить цепочку событий, ведущую к катастрофе.
На его счастье, не разъединившиеся кабели между приборным отсеком и спускаемым аппаратом все же сгорели в плотных слоях атмосферы.
Вопрос о задержке с разделением и кручении аппарата по осям при спуске – считать ее штатной или нет – разбирался после полета детальнее прочих. Теоретически, “«механизм» разделения отсеков был задублирован трижды (!), и если одна часть не срабатывала, то была другая, дублирующая, а потом и третья”{12}.
Но Гагарин то ли не знал об этом “запасе прочности”, то ли был слишком возбужден – словом, он ждал, и ждал, и ждал – когда же части разделятся, а сам он мало того что кувыркался, так еще и находился “в центре огромного костра”{101}.
После торможения “Восток” вошел в атмосферу, и обшивка корабля загорелась. Так и должно было быть – однако “представьте мое состояние, когда я увидел раскаленный металл, который, как из вагранки, тек тонкой струей по стеклу иллюминатора, я слышал потрескивание кабины. Признаюсь, было не до улыбок”{100}.