Очень существенная деталь: из обычного человека Гагарин превратился в “бестселлер” вовсе не на Красной площади и даже не во Внукове, когда шел докладывать Хрущеву по красной ковровой дорожке, а сразу же, лишь только коснулся земли; “социальная эпидемия”, гагариномания началась непосредственно в поле. Она была стихийным, практически не срежиссированным явлением. Гагарин в том виде, в котором он просуществовал дальнейшие семь лет, не был продуктом советской пропаганды.
Пропаганда лишь использовала тот факт, что там, в космосе, у Гагарина появилось некое магнетическое свойство: его словно опрыскали там “совершенными духами”, вызывающими всеобщую любовь, – вроде тех, что изобрел персонаж романа “Парфюмер”. Отныне каждый человек на Земле начинает ценить время, проведенное в обществе Гагарина, – притом что от него самого в ответ ничего не требуется. Гагарин становится кем-то вроде живого будды; с его стороны достаточно одного присутствия, улыбки, приветственного жеста. Он излучает нечто эдакое, “a certain je ne sais quoi”; возможно – раз уж мы все равно прибегли к макароническому стилю, семь бед, один ответ, – это как раз то, что называется “glamour of space”. С этого момента в воспоминаниях о нем начинают доминировать “евангельские” ноты: это почти всегда благая весть о встречах с ним. Все его действия фиксируются и хронометрируются. Люди начинают воспринимать его жизненную траекторию как детерминированную (ага – он не случайно приземлился там же, где учился летать). Вокруг него возникает особая микросреда, внутри которой люди перестают стремиться к личной выгоде и ведут себя экономически иррационально – все хотят не получить что-то от него, а дать, подарить, преподнести, пожертвовать ему что-то.
В сюжете о гагаринском приземлении обычно акцентируют историю о неточно зафиксированном месте, о том, замкнул он круг вокруг Земли или не замкнул, о лжи с катапультированием – однако все это мелочи, на которые могут обращать внимание лишь те, кто сознательно не хочет понимать, о какого рода событии идет речь. В конце концов, никто не устраивал воскресшему Христу или укравшему огонь Прометею пресс-конференции относительно того, как именно они вернулись из мира мертвых и с Олимпа соответственно, – в спускаемом аппарате или катапультировались в какой-то момент? Нелепо подменять метафизические проблемы инженерными; и глупо не заметить происшедшей трансформации, не увидеть, что, по сути, из старшего лейтенанта Гагарин превратился ни в какого не в майора, а в гения, в художника, в творца, в существо, способное преобразовывать духовные свойства окружающей среды. Такого рода заявления могут показаться неуклюжими метафорами биографа-халтурщика, некритически усвоившего формулировки из советской пропагандистской литературы; однако если у каких-либо событий есть не только буквальное значение, но и “высший смысл” – то, уж конечно, это именно тот случай. Сюжет о гагаринском приземлении годится не только в качестве материала для отчета Госкомиссии.
Православная Пасха в 1961 году праздновалась 9 апреля.
12 апреля, соответственно, было средой Пасхальной недели. Разумеется, важно не то, что была среда, а то, что была весна, что было утро, что он упал на пашню – ну да, как проросшее зерно, как вернувшееся солнце, как воскресшие Осирис, Адонис, как Христос; невозможно не обращать внимания на всю эту удивительным образом совпавшую символику, на то, как фантастически ловко он, среди прочего, вписался в календарный миф о возвращении-воскрешении. Во всем, что происходило под Смеловкой, не только была пронзительная новизна, но и присутствовало странное ощущение дежавю, чего-то уже однажды происходившего; слишком много совпадений. Полет был своего рода распятием, а возвращение – Пасхой. И все это движение растревоженных масс – тоже, некоторым образом, напоминает “явление Христа народу”; да даже запрет сразу после приземления на поцелуи – на что, в сущности, это было похоже? Правильно: где-то мы это уже слышали. Noli me tangere.
Если вы полагаете, будто все эти подозрительные совпадения – тоже “умер” и “воскрес” весной, тожe сын плотника – никому не приходили в голову, то вы ошибаетесь.