Гагаринское перемещение “на небо” и обратно стало объектом пристального внимания не только конкретных элит (научной и военной), но и народа в широком смысле. Возможно, сегодня кому-то кажется, что “в народе” Гагарин воспринимался исключительно как материал для частушечников: “Я сидела на Луне, чистила картошку, вдруг Гагарин прилетел, заиграл в гармошку”. Однако не надо быть семи пядей во лбу, чтобы обратить внимание на то, как легко известная триада “Циолковский – Королев – Гагарин” накладывается на христианскую тернарную модель “Отец – Сын – Дух”; и, конечно, люди подмечали эту озадачивающую “рифму” – и, размышляя о феномене Гагарина, учитывали ее. Для тех, кто имел желание покопаться в “совпадениях” поглубже, открывались самые широкие возможности. Анна Тимофеевна и Алексей Иванович – как Мария и Иосиф; немцы в Клушине – как Ирод; переезд в Гжатск – как бегство в Египет; а уж до чего похож был воздвигнутый на месте приземления “временный обелиск”, с фотопортретом товарища майора, на кенотаф – лучше и не вспоминать. Авторы распространенных в СССР бессовестно китчевых палехских миниатюр “о Гагарине” просто артикулировали, на самом деле, то, что все интуитивно и так чувствовали. Мало кто имел возможность заявить об этом вслух – но подсознательно все понимали, на что все это похоже. На что-на что? На то, что история с умершим и воскресшим существом повторилась в России.
Безусловно, никто из тех, кто, увязая в ледяной грязи, несся к месту приземления, не имел представления ни о чем подобном. Также вряд ли можно списать их ажитацию, их животную радость только на левитановское сообщение по радио о “человеке на борту”; мало ли о чем сообщают по радио; да и там ведь не объясняли самое главное – а зачем он летал в космос? Какой во всем этом смысл?
Смысл, несомненно, был, и в том числе прагматический; но невозможно ведь объяснить ликование жителей Энгельсского района прагматичностью – хотя, теоретически, они могли бы радоваться Гагарину потому, что счастливое приземление этого человека означало, что их внуки, скорее всего, будут общаться с ними посредством работающих через спутник мобильных телефонов и приезжать к ним на автомобилях, оборудованных спутниковой системой навигации “ГЛОНАСС”; или, допустим, потому, что раз Гагарин слетал и вернулся живым, то космос – покоряем, и теперь у человечества и у жителей Саратовской области тоже появился доступ к неисчерпаемой ресурсной базе; или потому, что если Солнце возьмет да и остынет, то у них будет шанс эвакуироваться куда-то еще.
Так что же, спрашивается, они почувствовали, что такое спровоцировало их бег? Что им был этот космос?
У Василия Шукшина есть напоминающий платоновский диалог рассказ “Космос, нервная система и шмат сала”, в котором двое существ в оболочках деда и внука – один скептик, второй прозелит – пытаются нащупать, в чем же состоит “космический императив развития человечества”{4}. Они приходят к поразительному ответу – исчерпывающе объясняющему ажиотаж, возникший в момент гагаринского приземления:
“– А чего они туда летают? Зачем? <…>
Ну, во-первых: освоение космоса – это… надо. <…> Мы же еще не знаем, сколько таких планет, похожих на Землю! А их, может, миллионы! И везде живут существа. И мы будем летать друг к другу… И получится такое… мировое человечество. Все будем одинаковые.
– Жениться, што ли, друг на дружке будете?
– Я говорю – в смысле образования! Может, где-нибудь есть такие человекоподобные, что мы все у них поучимся. Может, у них все уже давно открыто, а мы только первые шаги делаем. Вот и получится тогда то самое царство божие, которое религия называет – рай”.
Еще полвека назад недомолвки компетентных органов, касающиеся нюансов приземления Гагарина, вписывались привередливыми экспертами в книгу о “космической лжи Советов” самыми крупными литерами из возможных. Тот факт, что Гагарин ударился о пашню не в капсуле, а ногами, на парашюте, катапультировавшись из металлического шара на высоте семи километров, стал поводом для стигматизации как самого космонавта, так и его “хозяев”: о какая бессовестная, какая аморальная ложь. Сейчас, даже если сдуть пыль с этого мало кому интересного тома, не вполне ясно: какая, в сущности, разница, в кабине Гагарин прилетел или держался руками за стропы; прилетел же, и именно оттуда, откуда нужно.
И раз руководство космической отраслью посчитало необходимым засекретить детали – по-видимому, у них были на то важные причины: например, чтобы не открывать кому ни попадя дислокацию действующей зенитно-ракетной части. Да даже если бы и не было, а просто из стандартной советской одержимости секретностью, – все равно это ничего не меняет. Называли же в проектной документации Звездного городка общественную баню “лабораторией повышенной влажности” – ну и что?