Социальная эпидемия, “нулевым пациентом” которой суждено было стать Гагарину, началась вовсе не во Внукове, в знаменитой сцене с развязавшимся шнурком, а раньше – непосредственно в поле. Первой партии тех, кто вступил в контакт с “Колумбом Вселенной”, – это были сельхозрабочие и военные, – повезло больше других: все они были обласканы прессой и с удовольствием делились приятными воспоминаниями о том, как еще за завтраком слушали по радио сообщения о “с человеком на борту” – а ближе к обеду увидели и “борт”, и этого самого человека (причем по отдельности).
Щедрее всех зачерпнули славы пожилая колхозница-татарка Анна Тахтарова и ее внучка Рита – которые осуществляли весенний высев клубней картофеля и одновременно рутинный выпас своей коровы Звездочки, когда увидели человека в шлеме, оранжевом демаскирующем костюме и с обрезанными парашютными стропами.
Он никуда уже не летел и медленно ковылял по направлению к ним – не первую сотню метров – по чавкающей под ногами свежей пашне, в неудобном скафандре.
Испугавшись странного существа, аборигены дали деру. Попытки навести мосты и внушить им, что он не представляет опасности (“Свой, свой, советский!”{10}), увенчались успехом не сразу – женщина неважно владела русским языком{23}.
Появление в небе двух парашютных систем со множеством оранжевых куполов не осталось, однако ж, незамеченным и другими местными жителями: группа случившихся неподалеку механизаторов принялась азартно комментировать шансы “пузыря” лопнуть при приземлении – после того, как “тракторист Яков Лысенко крикнул: «Хлопци, лэтыть щось такэ!»”{17}. Мнения механизаторов разделились: если одни полагали, что это может быть тот самый советский, который на борту и о ком говорили по радио, то другие, ссылаясь на тот же источник – “только что передавали”, – склонялись к идее, что, пока “Гагарин над Африкой пролетает”{24{24, 27}27} в их полях потерпел крушение некто другой: американский летчик – шпион, коллега недавно сбитого при похожих обстоятельствах Пауэрса.
Чтобы перевести решение вопроса о государственной принадлежности пришельца в практическую плоскость, группа механизаторов выдвинулась на место событий – причем по дороге разделилась: если одних больше заинтересовал железный шар, то других – его обитатель. Разговор с последним только-только начинал превращаться из натянутого в непринужденный, как появилось новое действующее лицо – получивший информацию от засекшей странный объект еще в воздухе части ПВО майор. “Взяв с собой вооруженного солдата, Гассиев выехал на задержание. Он предполагал, что в воздухе шпион”{3}.
Гагарин, увидев, наконец, представителя госвласти, сделал все возможное, чтобы втолковать ему, кто он и в чем заключаются его неотложные нужды. В ответ на формальный рапорт Гассиев объяснил, что Гагарин теперь уже не старлей, а майор… Тот расплылся в улыбке, лед растаял, о шпионской версии было забыто; новые друзья обнялись и от избытка чувств расцеловались; замок гермошлема до крови расцарапал подбородок Ахмеда Гассиева.
По дороге к части ПВО, где был телефон, они успели поболтать. “– Осознал, что совершил? – Пока нет. – Утерли нос Америке? – Не говори. Здорово утерли”{2}.
Мобильные политаналитики оказались очень близки к истине. “С точки зрения пропаганды, первый человек в космосе стоит, возможно, более ста дивизий или дюжины готовых взлететь по первому приказу межконтинентальных ракет”, – сопливилась “Нью-Йорк геральд трибюн”{24}. В тот же – и ряд следующих – день провел в Белом доме серию совещаний не кто иной, как президент Кеннеди. “«Если кто-нибудь может сказать мне, как их догнать. Давайте найдем кого-нибудь. Мне все равно, если он знает как, пусть это будет хоть сторож». Пристально поглядев на лица сидящих вокруг, президент добавил: «Нет ничего более важного». <…> Кеннеди испытывал во время встречи мучительную боль. Он… рухнул в кресло… постоянно ерошил волосы на голове, постукивал по зубам ногтями, совершал другие знакомые нам жесты, выдающие волнение”…{37}
Совершив контрольный звонок и поглядывая на часы – когда уже за ним пришлют вертолет, Гагарин избавился от скафандра, вручил эти самые часы – и заодно уж пистолет – на ответственное хранение Гассиеву, дал первый в жизни автограф (опять же Гассиеву, прямо в партбилете), отказался от рюмки “с дороги” и щедрого предложения покачать его, зато согласился сфотографироваться “с личным составом части и с ребятишками, детьми офицеров и сверхсрочников”{3}.