Не менее драматично разворачивались события на месте посадки “Востока”. Одним из первых к обуглившемуся с одного бока шару на мотоцикле прорвался один из тех же механизаторов – А. С. Мишанин, который и раньше слыл “большим знатоком всяческих механизмов”{22}. Осуществив несанкционированное проникновение в недра секретного объекта, Мишанин быстро освоился внутри и принялся нажимать, как он выразился, “штыри” и кнопки. Приборы по инерции жужжали, щелкали и верещали, и даже транспарант “Приготовься: Катапульта!” продолжал тревожно мигать{24}. Несмотря на то, что главная цель беглой ревизии механизмов космического корабля была установить, “как они работают: доброкачественно или недоброкачественно”{22}, наиболее острый интерес у него вызвал отдел с провизией. Золотистые тубы с разноцветными этикетками – соусы, пюре, супы – подействовали на исследователя космического оборудования настолько магнетически, что он не устоял перед искушением и принялся распихивать тубы по карманам и за голенище.
В этот момент снаружи постучали. То были хорошо знакомый читателю Гассиев, который уже отвез Гагарина в часть ПВО, и ракетчики из службы поиска.
На вопрос, кто он и что делает внутри, Мишанин, не растерявшись, представился: “Я космонавт номер два”. Именно это прозвище впоследствии надолго прилипло к нему{22}.
Гассиев запомнил внутри откусанное яблоко и карандаш на веревочке{23}.
Шар простоял в поле больше суток. За это время его изрядно потрепали – на сувениры. Вывезли его со второй попытки, на большом вертолете, прикрепив к кольцу с цепями{26}.
Тубы находчивый Мишанин принес домой и угостил детей; его не преследовали. Его коллег, однако ж, позарившихся на радиопередатчик и “лодку, мгновенно надувающуюся от маленького баллончика”, ждали неприятности. “Вскоре приехал хмурый капитан КГБ и сказал, что, если через полчаса НАЗ не принесут, он арестует все село. <…>
– Кажись, она рваная, – сказали похитители, но деревенское их лукавство не сработало – хмурый капитан молча бросил лодку в машину и уехал, не попрощавшись…”{24}.
В Энгельсе, куда Гагарина доставил очередной летательный аппарат, к космонавту сразу приклеилась огромная толпа. Он получил свой первый букет – флору в пожарном порядке понадрали прямо из цветочных горшков; телеграмму от Хрущева (попавшую в Книгу рекордов Гиннесса как самую дорогую в мире – крайне многословную); выпил не то два стакана виноградного сока из баночки{45}, не то бутылку лимонада{8}; съел яблоко; дал официальные показания про свои “три первых абсолютных мировых космических рекорда” (“рекорд продолжительности полета (108 минут), рекорд высоты полета (327,7 километра) и рекорд максимального груза, поднятого на эту высоту (4725 килограммов”){5}, доложил по телефону о выполнении задания главкому “Вершинину, Малиновскому, Брежневу и Хрущеву – именно в такой последовательности”{44}.
Хрущев, надо отдать ему должное, сразу почуял главное: “Своим подвигом вы сделали себя бессмертным человеком”{47}.
Несмотря на гагаринское заверение – “Вы правильно сказали, Никита Сергеевич, я чувствовал себя в космическом корабле хорошо, как дома”{47} – свидетели отметили, что в Энгельсе выглядел он неважно: “Видно было по глазам, что он прошел очень серьезные испытания. <…> Улыбка довольно часто появлялась на его лице, но было ясно, что он внутренне волновался”{46}; “Чувствовалось, что перегрузки для него не прошли даром: лицо у него было желтоватого цвета”; “какое-то серое, со щетиной”; “Гагарин старался держаться молодцом, но чувствовал он себя не очень хорошо. Его подташнивало, и он постоянно утирался платочком”; “Очень удивленный и смущенный таким количеством народа, он постоянно потирал голову, приглаживая волосы”; “Порой смотрел прямо перед собой и как будто ничего не видел”{8}; “выглядел сильно переутомленным”{53}; “Голос был усталый. На минуту откинулся в кресле, закрыв глаза. Потом встрепенулся и сказал: – А вот Луну так и не удалось посмотреть. Но это не беда, посмотрю в следующий раз…”{24}. Врач Волович – который расщедрился и подарил Гагарину свой полярный меховой шлемофон; аксессуар через пару дней будет запечатлен на одной из самых “иконических” фотографий Гагарина – позже подтвердил, что космический полет вызвал у того огромную психическую нагрузку: “Жалоб было немного – на сильную потливость и небольшое чувство усталости” (“Полежать бы сейчас, отдохнуть. Ни есть, ни пить совсем не хочется”){52}. Поразительно, что первый медосмотр удалось осуществить лишь через несколько часов после полета – в самолете Энгельс – Куйбышев.