Цицерон со своим обычным красноречием изложил эту историю сенату. Он умело представил добытые улики и потребовал, чтобы немедленно был составлен полный отчёт о расследовании данного заговора, а копии этого отчёта разосланы во все уголки Италии. Заговорщикам ничего не оставалось, кроме как признать свою вину. Было решено, что на время они должны оставаться под наблюдением наиболее известных сенаторов. Так я и Красс оказались в роли тюремщиков. Без сомнения, Цицерон знал, что мы не можем позволить заговорщикам бежать, так как нас тут же бы обвинили в соучастии, и, кроме того, он хотел заставить людей поверить в то, что весь сенат поддерживает его. Мы никак не могли отказаться. В своём доме я держал человека, который мне никогда не нравился, его звали Статилий. Я следил за тем, чтобы его хорошо сторожили.
Открытие заговора, сделанное Цицероном, произвело потрясающий эффект не только на сенаторов, но и на весь народ. В этот день его, вероятно, восхваляли так, как он только мог мечтать, и даже в его честь решено было провести благодарственную службу. Как Цицерон немедленно заметил, это был первый случай в истории, когда подобных почестей человек удостаивался за общественное деяние. В своём обращении к народу, сделанном на форуме после окончания заседания сената, он не постеснялся поставить себя в один ряд с Помпеем. Более того, даже пытался возвыситься над этим великим военачальником: ведь в то время как Помпей повёл римские войска на край света, именно он, Цицерон, спас сердце Римской республики от разрушения. В тот момент подобные замечания были приняты с энтузиазмом, хотя они сильно разозлили друзей Помпея и его самого.
В истерической атмосфере, которая в течение нескольких недель сохранялась в Риме, казалось, можно было сказать всё, что угодно и в это поверят. Хотя Цицерон старательно убеждал людей в том, что опасность миновала и что благодаря его бдительности и твёрдости всё теперь будет хорошо, он всё ещё продолжал пользоваться любой возможностью возвыситься в глазах людей. Часто выступая, он редко упускал случай оседлать своего любимого конька и поговорить о непредвиденных обстоятельствах, мародёрстве, вторжении галлов и отмене долгов. Вместо того чтобы распустить группы молодых людей, которые якобы в целях защиты города всюду расхаживали с оружием, он призвал всех «благонамеренных» граждан стать стражами порядка. «Благонамеренные», или, точнее сказать, богатые представители высшего и среднего класса, с готовностью ответили на этот призыв. Среди них можно было видеть хорошо вооружённых, совершенно невоинственных, стоявших вне политики людей. Оказался там и друг Цицерона, богатый банкир Аттик из Греции, который как раз наносил один из своих краткосрочных визитов в Рим.
Атмосфера благоприятствовала развитию ошибочных суждений, сведению счетов, и, без сомнения, нашлись сенаторы, которые рассматривали эту ситуацию как возможность избавиться от своих личных и политических врагов. Красс и я в прошлом открыто поддерживали Каталину, поэтому было легко обвинить нас в том, что мы втайне его поддерживали до конца. Реакционеры, такие, как старый Катул, старейший член сената, могли даже поверить в это предположение. Катон также вполне мог считать, что те, кто не разделяет его взглядов, при некоторых обстоятельствах могут стать преступниками. Поэтому и я и Красс оказались в весьма непростом положении.
На следующий день после ареста заговорщиков, на заседании сената, один из выступающих открыто обвинил Красса в соучастии в заговоре. Сам Красс считал, что этот манёвр был придуман Цицероном, но вполне возможно, что его инициатором стал Катул. В любом случае эта попытка не удалась. Слишком много сенаторов должны были Крассу деньги или надеялись занять, поэтому на несчастного выступающего сразу накинулись и решили посадить в тюрьму до тех пор, пока он не признается, кто подкупил его и заставил произнести эту очевидную ложь. Вполне естественно, что такого признания не последовало. Однако даже этого неудачного шага было достаточно для того, чтобы Красс на время потерял разум. Он всегда чувствовал угрозу со стороны Помпея, а теперь ему угрожали ещё и враги Помпея — Катон, Катул и все остальные. Поэтому он решил уехать из Рима в провинцию Македонию и на проходившем на следующий день заседании сената, на котором должна была решиться судьба заговорщиков, уже не присутствовал.