Следующие несколько дней в Риме говорили только о Клодии, особенно страстно за этот случай ухватились представители реакционно настроенной знати, которые увидели в этом возможность погубить Клодия, чьё влияние среди людей было довольно значительным, и для того, чтобы дискредитировать меня, человека, в доме которою происходили события и жена которого стала причиной оскорбления святыни. Я надеялся на то, что этот случай повлечёт за собой лишь незначительные слухи в течение нескольких дней. Многие ожидали, что я немедленно разведусь со своей женой. Но я не желал выставлять себя на посмешище в роли взбешённого мужа, поэтому сделал всё, чтобы произвести впечатление, будто вся эта истории сильно преувеличена. Во время собрания понтификов, на котором я председательствовал, мы не говорили о вине кого бы то ни было в данном случае, а просто констатировали факт осквернения святыни и решили, что жертвоприношения должны быть ещё раз повторены. Я не испытывал чувства враждебности к Клодию и даже хотел защитить его. Большинство его врагов были и моими врагами. Он был талантливым оратором и любимцем народа и потому, как мне казалось, мог стать мне полезным.
Однако незначительная группа в сенате продолжала требовать расследования. Лукулл и Катул были руководителями этой группы, а Цицерон оказался настолько глуп, что позволил ассоциировать себя с ними.
В конце концов было решено, что Клодий должен предстать перед судом, и только после этого я развёлся с женой. Помпея перестала привлекать меня и быть мне полезной, и независимо от того, была ли она виновна или нет, я не мог позволить, чтобы меня подозревали в том, что я потворствовал ей. Отделавшись от Помпеи, я также доставил удовольствие моей матери и дочери. Суд над Клодием оказался ещё более скандальным событием, чем оскорбление святыни, тянулся несколько месяцев и продолжился в следующем году, доставив мне массу неприятностей. Кроме всего прочего, он задерживал мой отъезд в Испанию Дальнюю, куда я был назначен наместником. Когда началось слушание дела Клодия, Катон стал отстаивать принципы морали, а Цицерон потребовал возвращения к чистоте общественной жизни, которая существовала во времена его консульства и так быстро исчезла. Он снова заявил, что «благонамеренные» граждане должны объединиться, но вскоре стало ясно, что этот суд только подчеркнёт наличие разлада в обществе и продемонстрирует, до какой степени оно коррумпировано. Клодия конечно же поддержали обе его сестры и многие из тех общественных деятелей, с которыми они были связаны. Сёстры стали действовать ещё более активно, узнав, что Лукулл готов предоставить свидетельства кровосмесительных связей, существовавших между ними и их братом. Ещё более значительную поддержку Клодий получил от Красса, который вернулся в Рим и старался отстоять свои права перед теми, кто, подобно Катулу и Катону, оказался его врагами. Сам Клодий тоже не бездействовал. Он нашёл и подкупил свидетелей, подтверждавших, что во время оскорбления святыни Клодий находился за девяносто миль от Рима, и, кроме того, он задействовал группу вооружённых людей, чтобы испугать тех немногих членов суда присяжных, которые отказались получить взятки от Красса.
Даже при таких обстоятельствах Клодию едва удалось избежать заключения. Улики против него были столь убедительными, что требовалась определённая смелость для голосования против них. Его алиби было значительно ослаблено свидетельством Цицерона, который заявил, что Клодий заходил к нему домой за несколько часов до того, как начался женский праздник. Этими словами, как стало ясно из дальнейших событий, Цицерон нажил себе самого опасного врага, и мне даже кажется, что незадолго до начала слушания он хотел отказаться от своих показаний. Однако его замечательно глупая жена Теренция, убеждённая в том, что некоторая холодность её мужа в этом деле может быть объяснена лишь секретной связью между ним и Клодией, устраивала ему бесконечные сцены, и ему пришлось свидетельствовать в суде.
Меня тоже вызвали в качестве свидетеля. Я ограничился лишь заявлением, что ничего не знал о событиях, происшедших в моём доме. Когда же меня спросили, почему я развёлся с женой, то ответил, что мой опыт подсказывает, нужно быть чистым не только от вины, но и от подозрений. Этот ответ, к моему большому удивлению, запомнился, и его очень часто цитируют сегодня как пример моей высокой нравственности и морали, которая с годами стала куда более жёсткой, чем тогда. В то время, однако, Я просто имел в виду тот факт, что меня самого совсем недавно подозревали в связи с Катилиной, что было абсолютно необоснованно.