Здесь снова необходимо было действовать весьма тактично, потому что с момента их совместного консульства десять лет назад оба не скрывали своего враждебного отношения друг к другу, и хотя им можно было объяснить, что, забыв прошлые обиды, они получат значительные преимущества в настоящем и будущем, ни один из них не желал забывать прошлого. Для моих целей влияние Помпея оказывалось более важным, чем поддержка Красса, но, во-первых, с Крассом меня связывали серьёзные финансовые обязательства, а во-вторых, только через него можно было обеспечить себе голоса могущественного класса финансистов. Этого я мог добиться, пообещав просто пересмотреть контракты, заключённые сборщиками налогов в Азии, манёвр, который немедленно уничтожил бы союз классов и полностью изолировал бы непримиримую оппозицию сената, лишив её всяких сил. Неотвратимость подобного события привлекла как военный талант Помпея, так и финансовое чутьё Красса. Более того, они оба пострадали от непреклонности Катона и его сторонников, и вполне возможно, что Катон со своими пуританскими, эгоистическими принципами управления государством сыграл столь же значительную роль, как и мой тактичный подход к двум столь нужным мне людям. В конце концов между Крассом и Помпеем установилось хотя и трудное, но от этого не менее эффективное понимание.
Переговоры проходили летом тайно. Однако ни для кого не было секретом, что я собираюсь выдвинуть свою кандидатуру на выборах консулов, и один этот факт вызвал самые горькие чувства среди моих врагов. А если бы им стало известно истинное положение дел, то эти чувства были бы ещё куда более неприятными. Я знал, что могу рассчитывать на поддержку народного собрания, и, если сенат начнёт упорствовать, был готов, подобно реформаторам прошлого, проводить свои законы через голову сената, непосредственно обращаясь к народу. У меня не было оснований бояться за свою жизнь, подобно предшествующим реформаторам. По крайней мере, я мог некоторое время рассчитывать не только на поддержку народа, но и на благосклонность представителей обеспеченных слоёв населения, не входящих в сенат. Важным фактором стало и то, что у моих врагов не было войск, способных переменить складывающуюся ситуацию силой. Военная мощь была в руках Помпея, а с ним я заключил тесный союз. Простой угрозы призыва к ветеранам Помпея отстоять справедливые требования, выдвинутые их предводителем, стало бы достаточно, чтобы продемонстрировать, что любая оппозиция моим решениям будет безнадёжной.
Перед выборами мои враги, и особенно Катон, накинулись на меня со злобной, но безрезультатной бранью. В июле, когда нужно было вносить моё имя в список кандидатов на консульство в Риме, я всё ещё находился у ворот города, уже практически закончив подготовку к своему великолепному триумфу. Я попросил разрешение сената внести моё имя по доверенности, и эта просьба обсуждалась за день до того, когда должны были объявлять кандидатуры на консульство. В римской истории существовало несколько прецедентов, когда подобная просьба удовлетворялась, и в действительности большинство сенаторов были склонны предоставить мне это право. Однако Катон, к огромной радости небольшой группы его сторонников, сумел лишить меня той почести, которой я заслужил. Его простой манёвр заключался в том, что он не умолкая изрекал банальные моральные принципы и лживые заявления до тех пор, пока не истекло время заседания сената. Итак, я был вынужден отказаться либо от триумфа, либо от консульства. Конечно же я ни минуты не колебался, и никто не сомневался, что я поступлю иначе. Я отказался от триумфа и на следующий день вошёл в город для того, чтобы внести своё имя в списки кандидатов на консульство. Меня сопровождала толпа моих сторонников, которые так же, как и мои солдаты, были возмущены подлым и мелочным проявлением обструкционизма Катона. В действительности злость моих отборных войск, которые я привёл из Испании в Италию, намного превосходила мою досаду по поводу того, что я оказался лишён почестей триумфа, хотя затратил уже так много денег на его подготовку. Ведь войска с огромным энтузиазмом ждали этого торжественного события. Их экипировали особенно элегантно, и, хотя мои легионеры умели лишь сражаться, по этому случаю они тщательно отрепетировали чёткие движения на параде, который, по их глубочайшему убеждению, должен был превзойти всё ранее виденное. Они сочинили стихи в честь своего военачальника и уже заучили их. Эти стихи не всегда отличались уважительным отношением, но были полны любви. В одном из них была такая строка: «Прячьте жён, ведём мы в город лысого развратника». Эти стихи и многие другие, со ссылкой на мою дружбу с царём Вифинии, стали весьма популярными среди моих воинов, но исполнили они их в триумфе лишь спустя много лет. В то время ярость моих солдат, разочарованных тем, что они не получили полагающейся им и их военачальнику почести, удивительным образом сочеталась с энтузиазмом римских граждан, радостно воспринявших моё возвращение. Эта народная демонстрация доказала всем мою популярность, и становилось очевидным, что меня обязательно выберут консулом. Теперь мои враги потеряли надежду остановить меня и все свои усилия направили на то, чтобы как можно больше навредить мне, пока они ещё занимали свои посты — лишив по возможности тех почестей, которые полагались мне после истечения срока моего консульства.