Однако за последние восемь лет всё изменилось. Оба мы — Помпей и я — каждый в своей области стали сильнее. Помпей сохранял прежнюю репутацию прекрасного солдата и теперь прибавил к ней свою политическую власть. Все его бывшие враги теперь смотрели на него снизу вверх и всеми силами старались, угождая ему, заручиться его поддержкой. Он так же, как частенько и прежде, на протяжении всей своей жизни, пользовался различными, выходящими за рамки закона привилегиями. Так, например, оставаясь в Италии, он, однако, продолжал командовать семью легионами, расположенными в Испании, и мог при необходимости использовать их, как он и делал в период своего консулата, превращённого в диктатуру, для давления на магистратов, добиваясь осуждения своих врагов. В то же время я из-за моего длительного отсутствия растерял своё влияние на политиков Рима, которым когда-то обладал, но был достаточно популярен и не сомневался в своём успехе на выборах в консулат. И я теперь совсем не походил на того малоизвестного военачальника, хотя и опытного политика, каким начинал воевать против гельветов, — теперь у меня и репутация иная, и настоящей власти побольше. Возможно, мои достижения не были столь сенсационными, как достижения Помпея на Востоке, и всё-таки они громадны. На мою долю выпали куда большие трудности, чем любые из тех, с чем приходилось иметь дело Помпею (разве что кроме так прославившей его кампании против Сертория), и я был уверен, что, хотя у Помпея в Испании хорошие войска и хорошие полководцы, моя армия — самая лучшая армия в мире. У меня никогда не возникало никакого желания использовать её в гражданской войне, но я по собственному опыту знал, что в наше время само наличие армии необходимо как гарантия безопасности.
О замыслах твердолобых и упрямых реакционеров в те годы нетрудно было судить — меня регулярно оповещали о них в своих письмах Бальб и другие осведомители. Должен признаться, меня страшно раздражала непримиримость моих врагов. За последние восемь лет я ни разу не давал им повода так ненавидеть меня и даже иногда от чего-то отказывался в своей политике ради согласия с некоторыми из них. Ведь пока они спокойненько жили-поживали себе в Риме, я тратил свои бег сонные ночи и заполненные тяжким трудом дни на завоевания и защиту империи. Я, конечно, в процессе этого обогатился и прославился. Но с высоты своего безупречного поведения я с гневом и презрением смотрю на тех там в Риме, которые, как мне говорили, имели привычку плести всякие басни обо мне, — вот, мол, полководец-любитель, которому подавай только доходы от продажи рабов, и о моих солдатах, якобы умевших лишь поразвлечься и пораспутничать. Такие слухи могли распространять только люди, подобные тем моим бывшим подчинённым, которые, помню, трусливо умоляли меня дать им отпуск, только бы не участвовать в операции против Ариовиста. Но таких в моей армии, скорее всего, не осталось. Ходили по Риму и байки совсем иного толка. Если верить им, то окажется, что я перегружаю своих солдат длительными переходами, тяжёлыми работами по рытью траншей, короче, таким непосильным трудом, что они готовы восстать против меня. Они мечтают о замене меня другим главнокомандующим, и, нет сомнений: если бы между мною и Помпеем возник военный конфликт, они наверняка променяли бы меня на него. Мне говорили, что Помпей был склонен верить во все эти россказни, особенно если их к тому же сдабривали словами о готовности моих солдат служить скорее под его руководством, нежели под моим.