В эту минуту пришел посыльный Сима.
— Отче, тебя зовут прочесть молитву.
— Ладно, иду. До свидания, Иван.
— Посиди немного.
Но священник ушел.
Иван стал уговаривать кмета побыть еще немного, но тот тоже поспешил распрощаться.
Иван остался один. Ему было стыдно, что он выдал турку священника и кмета. До той самой минуты, пока не заговорил священник, он думал, что делает доброе дело. А теперь все представлялось ему совсем в ином свете. И, схватившись за косичку, он вскрикнул:
— Старый дурак! Жизнь прожил, а ума не нажил!
Все его хорошее настроение как рукой сняло, на сердце легла такая тяжесть, словно его придавила скала.
Священник и кмет шли молча. Алекса все стоял у своего дома; с его расплетенных волос стекала вода.
— Этот никогда бы так не поступил. Его уста никогда бы не выдали тайну. А мы с ним так обошлись… — как бы про себя сказал священник, но все же достаточно громко, чтоб кмет слышал его.
УПРЯМСТВО
Странные мысли охватили Ивана. С одной стороны, он стыдился своего поступка, с другой — его брала досада, что не выполнил данного турку обещания.
Ни о каком обмане Иван и не помышлял. Он не то чтобы боялся Груши, отнюдь нет, просто ему не хотелось упасть в глазах турка, который, как он заметил, думает о нем слишком хорошо.
И вот тебе на! Одно слово священника все испортило.
«Какая муха его укусила? — размышлял Иван. — Я считал его умным человеком, а он вон какой! Даже разговаривать не желает. А ведь если б он выслушал меня, то понял бы, какой Груша хороший человек и как дороги ему наше благополучие и согласие. Но он о турке и слушать не хочет!»
Ивану было жаль священника. Такой человек, как Груша, сумел бы войти к нему в дружбу. А вдвоем они могли бы творить в Черном Омуте добро. Если же между ними вспыхнет война, то хорошего тут не жди.
— Почему он такой? — воскликнул Иван вслух. — И кмет туда же! Теперь с ним труднее разговаривать, чем со священником. Как он поглядел на меня, когда я попросил его остаться! Глаза его словно говорили: «К туркам переметнулся!»
Иван снова почувствовал угрызения совести, и все же он старался оправдаться перед самим собой.
«Да, я сказал турку, что священник с кметом ругают его, но ведь это так, к слову пришлось. А вообще Груша хороший человек».
Иван был абсолютно уверен в том, что разговор с субашой останется без последствий. И все-таки ему было не по себе, какое-то странно неприятное чувство томило его. Ему вдруг захотелось бежать от самого себя или уж, на худой конец, излить перед кем-нибудь свою душу.
И тут, словно по заказу, явился Маринко. Он-де шел мимо и решил заглянуть к Ивану. На лице его застыла усмешка — он видел, как Иван возвращался от Груши.
— Бог в помощь, Иво!
Иван от радости вскочил со стула.
— Бог в помощь!
— Зашел вот проведать тебя…
— И хорошо сделал. Садись. Все меня покинули.
В иное время он бы не очень обрадовался приходу Маринко, но сегодня ему нужно было отвести душу. А с кем, как не с Маринко, он может мирно говорить о Груше?
Маринко сел.
— А где Лазарь? — спросил он.
— Пошел к субаше, он звал его.
— Ну-ну… Хороший субаша человек. Другого такого в Черном Омуте я не знаю.
— Хороший, да не для всех, — проворчал Иван.
Маринко уставился на него:
— Кому же он не угодил?
Иван махнул рукой.
— Да уж бог с ними!
Но Иван ошибался, думая, что Маринко можно обмануть. Уж коли тот что почуял, костьми ляжет, а тайну выведает.
— Так кому же, Иван, не нравится субаша? — выпытывал Маринко, пристально глядя на Ивана.
— Не стоит об этом говорить, — отмахнулся Иван.
— Почему не стоит? Почему не хочешь мне сказать?
Иван молчал. В нем опять заговорила совесть.
Тогда Маринко пустился на хитрость:
— Значит, не хочешь сказать?
— Но… — пролепетал Иван.
— Не можешь… Я и сам знаю. Хочешь, скажу? Священнику и кмету. Разве не так?
У Ивана забегали глаза.
— Так ведь?
— Да… им…
— А что им не нравится?
— Кхе…
— Ты слышишь, Иван! Что есть, то есть. Нашла коса на камень… О чем думают эти люди? Пусть-ка они, брат, своими головами рискуют, а не нашими. Ненавидят турок! А кто их любит? Ты думаешь, я от большой любви увиваюсь вокруг них? Чтоб они были так же милы богу, как мне, но ничего, брат, не поделаешь. Я не в силах с ними бороться. А раз я слабее, то надо смириться — ласковый теленок двух маток сосет. А Груша? Груша, брат, словно бы и не турок! Скажи-ка вот сам.