— Конечно… — согласился Иван.
— Разве он не по-человечески обходится с нами?
— Да, да, по-человечески!
— Ты вот разговаривал с ним. Разве не милейший он человек?
— Милейший.
— Разве он не добра желает всем нам?
— Добра.
— Словно вырос здесь.
— Правда!
— А поп и кмет восстали против него?
— Да.
— Только им одним он не по вкусу. А почему?
— Не знаю.
— Тяжко нам с такими старшинами! — завопил Маринко. — Тяжко нам! Неужели им, брат, мало его сердоболия! На кого они точат зубы? Кто в Черном Омуте терпит от турок? Кто? С тех пор как его здесь поставили, мы живем как у Христа за пазухой. Дашь богу божье, кесарю кесарево, десятину аге, шапку набекрень — и пошел! Разве не так?
— Так.
— Так, так! И все это благодаря Груше! А поп и кмет, которые уж, поди, из ума выжили, поносят его. Нет, брат Иво, их слушать нельзя. Они толкнут нас в пропасть.
И Маринко пошел глаголить о других субашах и о тех бесчинствах, какие они творят в своих селах. Воскурив Груше фимиам, он заговорил о Лазаре:
— Будь на его месте другой турок, твоему бы Лазарю несдобровать. Стал бы другой с ним нянчиться! Предоставил бы Станко расквитаться с ним, дескать, больно вы мне нужны! Но этот не такой. Знаешь, что он говорит: «Сотру в порошок это воровское отродье, чтоб не поганил такое хорошее село!» Он терпеть не может дурных людей. Видишь, как он внимателен к твоему Лазе. Ведь он еще мальчишка, а Груша призывает его к себе, учит уму-разуму, дает ему добрые советы. Ты еще всего не знаешь. В тот день, когда Лаза стрелял в вора и убежал в лес, он позвал меня и сказал: «Ступай разыщи этого мальчика, пока его не настиг злодей…» И я целую ночь искал его в лесу. Вот так-то, Иван! Он друг тебе и твоему дому, ты не смеешь плевать на его любовь.
Иван опустил голову и задумался. Слова Маринко попадали прямо в сердце. Он чувствовал, что они справедливы, верил, что турок действительно ему друг и на деле уже доказал свою приязнь к нему.
Однако люди, с которыми он вырос, мрачнеют, лишь только помянешь турка. Они не хотят с ним помириться!
Но, с другой стороны, Груша… Разве Маринко не прав? Разве Груша не сделал ему добра больше, чем все черноомутцы, вместе взятые? Так неужели ж он отвернется от этого человека, отвергнет дружбу, которую он предлагает ему от всего сердца? Нет, нет, это невозможно.
Иван был в полнейшем смятении. Куда податься? С одной стороны, детство, молодость, вся жизнь; с другой — дружба, дружба искренняя, сердечная. Как тут быть? Ноет душа…
Глаза Маринко были прикованы к Ивану. Он смотрел на него, как кот на сало. «Борись не борись, — думал он, — а ты уже мой!»
Иван встал.
— Ты куда? — спросил Маринко.
Иван ничего не ответил. Он стал шагать взад и вперед по горнице. Но Маринко, точно сам сатана, решил во что бы то ни стало заполучить его душу.
— Что это за друзья? Чего они хотят? Что ж, теперь и спасибо не скажи человеку, который сделал тебе столько добра? Во имя отца, и сына, и святого духа! Я, брат, поступил бы иначе! Я б им сказал: «Мы братья, жили мы до сих пор в мире и согласии, так и будем. Но этот человек сделал для меня столько хорошего, что я не могу от него отвернуться!»
Иван остановился и в упор взглянул на Маринко.
— Я обещал субаше помирить их с ним. Теперь мне стыдно смотреть ему в глаза!
— Не стыдись! Ты старался, но что поделаешь, раз они не хотят.
— Как же я покажусь ему на глаза? Ведь я сам ему сказал: «Не беспокойся, это моя забота!» И вот тебе на! — в отчаянии простонал Иван.
В Маринко проснулось что-то звериное. Сердце его застучало от радости — случай сам пришел ему на помощь.
— И ты еще раздумываешь! А если они прикажут тебе ходить на голове — ты и тогда им подчинишься? Не очень-то они заступятся за тебя, если дело пойдет о твоей чести и твоей седой косичке. Эх, мой Иван, тяжко тебе. До каких же пор ты все будешь ходить в дураках? Неужели ты думаешь, что эти двое поймут тебя? Тяжко тебе! Отныне ты для них чужой. Нельзя тебе любить то, что им не по нраву.
Ивана словно кипятком окатили. Он видел в словах Маринко глубокую правду. Он знал, как умеет ненавидеть священник, ясно видел разделяющую их пропасть. И все же попытался возразить Маринко:
— Как? Неужели они отвернутся от меня?
— Ха-ха-ха! — захохотал Маринко. — Ты, ей-богу, точно малое дитя! Они скорее начнут водить компанию с этим жуликом Алексой, чем с тобой. С ним снюхаются раньше, чем подумают о тебе. Иль ты их не знаешь?
Правда, сама святая правда, Маринко говорит правду!
Священник и кмет как-то вдруг стали для него чужими и далекими. Теперь они представлялись ему и хитрыми, и алчными, одним словом, людьми, которые больше всего на свете пекутся о собственном благе.