— Он не говорит. Но будь уверен, ему известно каждое слово, произнесенное в Черном Омуте.
— Верблюд! — воскликнул священник.
— Да, он! Он все слышал!
— Посиди здесь! — попросил священник и вышел из горницы.
Вскоре он вернулся и сел на свое место.
— О брат! — радостно воскликнул он. — Хочешь верь, хочешь нет, но я всегда знал, что Станко может сделать все, что угодно, только не украсть…
— Вижу я, как ты знал! — прервал его Ногич.
— А что я мог сказать, когда нашли кошель? Сейчас придет кмет Йова. Я позвал его, чтоб он тоже послушал.
— Хорошо! Сегодня вы многое услышите! Рад поговорить и с кметом.
Скрипнула входная дверь, послышался какой-то разговор; дверь в горницу отворилась, и вошел кмет.
Он поздоровался со священником, по обычаю, попросил благословить его, а уж потом поздоровался с Ногичем.
— Он мне, Йова, много занятного рассказал.
— Откуда ты взялся? — удивился кмет, узнав Ногича.
И отец Милое принялся рассказывать кмету все, что узнал от Ногича.
— Это правда?! — воскликнул изумленный кмет.
— Все правда! Но самое худшее, что вы осрамили и оттолкнули почтенного человека. Где были ваши глаза? Неужели вы не видите, что турою вонзил свои когти уже и в Ивана?
— Твоя правда! — в один голос произнесли священник и кмет.
— А теперь отнимают у вас и Милоша Севича. Он сватает его дочку за Лазаря. Куда уж лучше! Алексу ославил, Ивана заграбастал, рыщет и свищет по Черному Омуту, а вы оба сидите сложа руки.
— Не сидим, Ногич! Мы, брат, просто не знали правду. Попробуй залезть в эту дьявольскую душу! Мы с Йовой всячески старались отвратить от него людей.
— Я не знаю, что вы делали. Я знаю одно: вы будете кругом виноваты, если Севич переметнется к турку. Не отдавайте его! Отрекитесь от Ивана, он уже продал душу дьяволу, окончательно запутался в сетях Груши. Вам лучше раззнакомиться с ним. А с Алексой возобновите дружбу. Он, бедняга, истосковался по людям и доброму слову.
— Хорошо, Ногич, хорошо!
— Я считал своим долгом открыть вам глаза. А теперь до свидания! Ежели я вам понадоблюсь, приходите ко мне, а коли не застанете, то спросите Верблюда. Он всегда знает, как нас найти. До свиданья!
Попрощавшись с кметом и священником, Ногич осторожной кошачьей походкой пошел к лесу.
Отец Милое и кмет Йова сидели понурив головы.
— Вот тебе и раз! — сказал священник после длительного молчания.
— Да, — вздохнул кмет.
— Никогда бы мне и в голову не пришло, а теперь чем больше думаю, тем больше верю и только удивляюсь, как это я раньше не сообразил! О брат, как несправедливо обошлись мы с человеком! Как же нам теперь быть?
— Надо с ним помириться.
— Знаю, но как?
Оба склонили головы.
— Пошли к нему! — предложил священник после некоторого молчания.
— К кому?
— К Алексе.
— К Алексе? — Кмет с недоумением взглянул на священника. — Разве мы не сами отреклись от его дома?
— Мы были неправы. Мы облыжно обвинили невиновного. Пошли!
— Ладно, будь по-твоему…
И старики поднялись.
Отец Милое и кмет Йова вошли в дом Алексы в тот самый миг, когда хозяин от радости, что видит сына, рухнул на пол.
— Доброе утро!
Все домашние так и застыли от удивления. Гости тоже изумились, увидев Станко, который со слезами на глазах целовал руки старикам родителям.
Станко метнулся к стене, схватил ружье и приготовился стрелять.
— Постой! — остановил его Зека. — Не стреляй в священника.
— Что вам надо? — спросил Станко, окидывая их грозным взглядом.
— Вот… пришли… — залепетали священник и кмет.
— Вижу, что пришли, но зачем? Чтоб схватить меня?
— Нет, — степенно ответил священник. — Мы пришли не ради тебя, а ради этих старых людей…
Слова священника как бы пробудили Алексу. Они упали ему на душу, словно живительная влага на сухую землю. Из глаз его полились крупные слезы, и он зарыдал, как малое дитя.
— Значит, решили помучить их из-за меня? — взорвался Станко. — Отче!.. — Голос его стал угрожающим. — Отче, я много раз целовал тебе руку, но если ты только тронешь моих родителей, я ее отрублю!
— Нет, сынок, — сказал священник спокойно и ласково, — моя рука поднимается лишь для благословения.
И священник поцеловал Станко в обе щеки.
— Людям свойственно ошибаться. Мы погрешили против тебя и каемся в грехах своих. Возвели, сын мой, напраслину на тебя и на этих ни в чем не повинных стариков!
Он подошел к Алексе, коснулся его плеча и тихо проговорил: