— Ты болван! Я уже сказал, что ты ошибся. Хватит валять дурака.
Груша считал, что положил конец этому разговору, но не тут-то было. Маринко что осел: как упрется, то его с места не сдвинешь.
— Но ты мог бы сделать у Алексы обыск!
Турок рассмеялся.
— Послушай меня!
— Пустая затея!
— Но я прошу тебя!
— Нет!
Но Маринко не сдавался:
— Ну и не надо! Ведь я пекусь о твоем же благе. Куда ни шагни, всюду гайдуки. Они у тебя под носом, а ты ленишься руку протянуть. Я прошу тебя…
Груша молчал.
— Редкий случай переловить их, дорогой ага. Только пошевели пальцем, и они у тебя в руках. Подумай, сразу пойдет молва о твоем уме и смелости.
Уловка Маринко удалась — он знал, какую струну тронуть.
— Ладно, уломал.
— Только сейчас же! Потом будет поздно!
— Хорошо! Пошли! Лаза, ты с нами?
— Да!
— А ты, Иво?
Турок подарил его таким ласковым взглядом, что тому ничего больше не оставалось, как дать свое согласие.
Вся компания двинулась к хану. Сборы были недолгими. Груша опоясался саблей; вооруженные до зубов стражники ждали приказа.
— Пошли! — скомандовал Груша.
Груша велел стражникам оцепить дом, а сам с Иваном, Лазарем и Маринко направился к двери.
— Ни с места! — загремел он с порога.
Все, кто был здесь, застыли в той позе, в какой их застал окрик.
Алекса поднял голову, но, увидав, кто к нему пожаловал, снова понурился.
— Мехо! Ибро! Асо! — крикнул Груша. Стражники прибежали.
— Всё переверните!
Турки разошлись по горницам и подворью.
— А, это ты, старый хрыч? — обратился Груша к Алексе.
Алекса поднял голову.
— Кто был у тебя?
— Никто.
— Врешь!
Он не получил ответа.
— Ты слышишь?
Алекса по-прежнему молчал.
— У тебя есть язык?
Опять никакого ответа.
Груша взял его за плечи и затряс.
— Отвечай!
— Я уже ответил, — промолвил Алекса, обдав его ледяным взглядом.
— Мне известно, что здесь были гайдуки.
— Ну и ищи их! — Алекса обвел рукой вокруг себя.
Явился стражник, обыскивавший горницу.
— Ну как, Асо?
— Никого.
— Поищи-ка получше!
— Здесь никого! Разве что на чердаке…
— Поищи на чердаке.
Принесли лестницу. Турок полез наверх, обшарил все углы и вернулся ни с чем.
Пришли те, кто обыскивал надворные постройки. Там тоже не было гайдуков.
— Поп был здесь? — спросил Груша Алексу.
— Нет.
— А куда ты дел Елицу, дочку Милоша?
— Какую Елицу?
— Не прикидывайся простачком! Дочку Милоша Севича. Она здесь.
— Я ее не видел.
Груша вперился ему в лицо, но старик выдержал его взгляд.
— Лжешь!
— Нет. Ты спрашиваешь — я отвечаю. С того дня, как этот твой холуй и тот дурень, — он показал на Маринко и Лазаря, — осрамили и очернили меня, мой дом стал пугалом даже для сельских псов. Вы первые ступили через этот порог. Что за корысть мне врать?
Груша взглянул сначала на Алексу, потом на Маринко.
— Так здесь никого не было?!
— Никого!
Груша подошел к Маринко, посмотрел на него в упор и прошипел:
— Ты болван! — А потом крикнул остальным: — Пошли домой!
Он повернулся и вышел.
Маринко шел как в воду опущенный. Быть того не может, чтоб он ошибся. Ведь он своими глазами видел кмета, священника, Станко и еще одного гайдука.
— Послушай меня… — обратился он к турку в надежде уверить его в том, что видел в доме Алексы всех этих людей.
— Отстань! — огрызнулся Груша.
— Не отталкивай меня, дорогой ага. Я наложу на себя руки, если лишусь твоего расположения. Я еще ни разу не солгал тебе! Ты это хорошо знаешь!
— Тогда где же они?
— Они были в доме!
— Так куда они делись?
— Не знаю; наверное, спрятались. Клянусь жизнью, я их найду!
— Разве мы их плохо искали?
— И все же они близко.
Турок передернул плечами.
Стражники, охваченные горькими думами, молчали. Груша тоже пребывал в глубоком раздумье. Примирение священника и кмета с Алексой, упорство Елицы не давали ему покоя. Он чувствовал, что рушатся планы, которые он вынашивал годами.
И голова его стала опускаться на грудь.
Ивану тоже было не по себе. Перед глазами у него стоял Алекса. Только теперь он понял, сколько уже выстрадал этот человек и как еще страдает. И он содрогнулся.
А Лазарь? Он тоже был угрюм и невесел. Исчезновение Елицы. Приход Станко. Он всегда знал, что Станко придет. Он один верил Маринко. Ему вспомнилась та страшная ночь, когда он бежал по лесу. И при воспоминании о пережитом страхе волосы встали дыбом.