— Он здесь! Он здесь! — невольно шептал Лазарь. — Боже, что мне делать, если встречу его? Он ненавидит меня. Я его тоже ненавижу. Боже, будь ему таким же другом, как и я! Но если мы встретимся…
Вдруг его осенило.
— Выслушай меня! — обратился он к Груше.
Турок вскинул на него глаза. От его взгляда Лазаря прошиб холодный пот.
— Что тебе?
— Я… я хотел… — залепетал Лазарь.
— Что?
— Попросить тебя об одной вещи.
— Какой?
— Дозволь мне носить оружие.
— Зачем оно тебе?
— Знаешь, всякое может случиться…
Турок ехидно усмехнулся.
— Станко боишься?
— Но, дорогой ага, береженого бог бережет.
— Боишься Станко? — Груша пронзил его острым взглядом.
— Да.
— Тогда носи. И где бы ты его ни встретил, убивай на месте!
— Хорошо, — сказал Лазарь.
Когда поравнялись с домом Миражджича, Иван пригласил Грушу и стражников зайти закусить, но Груша мотнул головой и пошел себе дальше. Маринко было последовал за ним, но турок его остановил.
— Будь здесь и смотри в оба!
— Хорошо, ага.
— Маринко, зайди, выпей чего-нибудь, — позвал его Иван. — Ведь с самого утра во рту ничего не было.
— Зайду, Иван, как не зайти! Я и впрямь проголодался.
Выпив немного ракии и наевшись, Маринко распрощался с домочадцами. Лазарь вышел вслед за ним.
— Дядюшка Маринко!
— Что, родимый?
— Скажи мне по совести, ты видел Станко?
— Так же, как тебя сейчас вижу.
— Она тоже была там?
— Бедный мой Лаза! Хотел бы я тебе сказать «нет», но что поделаешь, если была!..
Лазарь почувствовал стеснение в груди.
— Я должен убить его! — проговорил он как бы про себя.
— Должен.
— Или он меня!
— Уж как выйдет! Только знай: если не ты его, то он тебя! А что до Елицы, твое дело дрянь. Тебе не видать ее как своих ушей! До свидания!
И Маринко ушел.
Дом Ивана погрузился в тоску и уныние. Домочадцев угнетало какое-то недоброе предчувствие.
Иззябший, вымокший до нитки, вернулся Груша в хан. Однако все ненастье дня не шло ни в какое сравнение с ненастьем его души. В душе его был сущий ад.
И неудивительно!.. У Алексы гайдуков не оказалось, и все-таки он склонен был думать, что Маринко не лгал ему. У Маринко острый глаз. Он видит даже в непроглядной тьме.
Значит, гайдуки в селе. Поп, кмет и многие другие’ с ними заодно. Груша уже видел, как черноомутцы тянутся к дому Алексы, чтоб с ним помириться.
И еще ему казалось, что кто-то проник в его тайные замыслы и подсек их в самом корне.
Груша велел сварить кофе и удалился в свою комнату. Переодевшись, взял чубук и задымил.
В кольцах дыма ему виделись улыбающиеся лица его врагов. Глаза их как бы говорили: «Зря стараешься, турок!..»
Груша стукнул себя по лбу.
«Я должен их одолеть! Они должны пасть предо мною ниц и молить о пощаде! Так должно быть!»
Но как одержать победу? Как жалки все его планы!
— С ума сойти можно! — простонал он и опустился на оттоманку.
«Нет… не выйдет! Ничего не выйдет. Этот поп! Он стережет свою паству, как пастух свое стадо. Еще, чего доброго, и Ивана у меня отнимет!»
— Нет, поп! — рявкнул он вдруг. — Не отдам!
Тут ему пришло на ум позвать Милоша Севича.
Он подумал, что еще не все потеряно, и хлопнул в ладоши.
Стражник приоткрыл дверь.
— Ибро, сходи за Милошем Севичем.
Дверь закрылась.
СТРАШНЫЕ ВИДЕНИЯ
Груша успокоился. Он знает, как быть. Он перетянул к себе Ивана, а теперь прихватит и Милоша. Оба они люди почтенные. Любого можно сделать кметом.
«Ха!.. Сделать кметом! Так, так! В два счета заставлю этого старика бросить палицу. А на его место посажу Ивана. Уж он-то будет плясать под мою дудку!»
Лицо его прояснилось, по телу разлилось приятное тепло, а сердце забилось сильней.
«Ну и болван же я! — сам на себя досадовал Груша. — И чего я испугался? У меня в руках тысяча способов перессорить черноомутцев. А если поп и староста станут ставить мне палки в колеса, то мой Асо сумеет убрать их с дороги. У него наметанный глаз и твердая рука. Я просто болван!»
Груша потребовал еще кофе, потом вычистил трубку и снова набил ее. Над головой его взвился дым. Он принялся за кофе.
Доложили о приходе Милоша.
— Пусть войдет, — елейным голосом сказал Груша.
Милош был бледен, как полотно. Хан вертелся вокруг него, коленки подгибались. Он был человек мирный, никогда ни с кем не ссорился и не судился.