— Известно!
— Известно?!
— Да. Слышал от сына. — И Иван рассказал про вчерашнее событие.
— Что ты собираешься делать?
— Пришел к тебе за советом.
Турок задумался. Он прикидывал и так и этак, но все его планы гроша ломаного не стоили. Одно ему было ясно — гайдуков ему не поймать, потому что сельчане видят в них своих заступников.
— Что ты думаешь, Маша? — обратился он к Маринко.
— Я думаю, надо прищучить старика и выпытать у него, где их лагерь.
— Ну?
— А потом сообщить в город и наслать на них войско.
— А ты уверен, что он скажет?
— Посади его в каталажку, а остальное предоставь мне.
Груша задумался. Совет Маринко показался ему разумным.
— Прекрасно! — воскликнул он. — Сейчас пошлю за ним.
— Пошли, пошли! — обрадовался Иван. — Выложит все как миленький! За это я тебе ручаюсь.
Груша хлопнул в ладоши. В дверях вырос стражник.
— Мехо, приведи ко мне Алексу Алексича.
Стражник ушел.
— Вы уверены в успехе? — спросил Груша Ивана и Маринко.
— Уверен! — воскликнул Маринко, и на устах его заиграла дьявольская усмешка.
— Так вот. Я пытался с ним по-хорошему, но ничего не вышло. Отдаю его вам. Делайте с ним что хотите. А я отойду в сторонку.
— Хорошо, хорошо! — воскликнули они хором.
А Маринко прибавил:
— Вот увидишь, что я еще чего-нибудь стою.
Ждать пришлось недолго. Мехо вернулся с Алексой.
Алекса был бледен, но от всей его фигуры веяло спокойствием и решительностью.
— Явился, — заговорил турок. — Значит, на глазах у всего честного народа привечаешь гайдуков?
Алекса смотрел ему прямо в лицо.
— Я их не привечаю.
— Как это не привечаешь, когда сын бывает у тебя каждую ночь? — вскипел Иван.
— Мой сын приходит к себе домой.
— А… твои домочадцы воры, не так ли?
— Мои домочадцы — мои сыновья, они не воры!
Маринко засмеялся.
— Вот это отец! Хотя… когда человек потерял честь, ему уже все равно.
— По себе судишь! — выпалил Алекса.
Грушу поразила смелость Алексы.
— Что по себе сужу? — спросил Маринко, ощерившись.
— Будь у тебя хоть капля чести, ты бы переименовался в Муйю или Алию, не поганил бы сербское имя.
Маринко повернулся к субаше:
— Погляди-ка на него, эфенди! Послушай-ка, что несет он без всякого стеснения!
— Не приплетай его сюда! — возмутился Алекса. — Это относится только к тебе.
«Ловко защищается… Жаль!» — подумал Груша.
— А, подлизываешься! — злобно прошипел Иван.
— К кому? А ну-ка скажи, когда и к кому я подлизывался? Это ваше с Маринко ремесло! Мне от вас ничего не надо.
— Даже милосердия? — спросил Груша, вставая.
— Милосерден один бог! Ты не в состоянии даже ни одного моего белого волоса почернить, не то чтобы мне помочь.
Дерзкий ответ Алексы привел Грушу в ярость:
— Знаешь ли ты, что я могу с тобой сделать?
— Если богу угодно — ничего!
— Мехо! Асо! Ибро!
В дверях показались стражники.
— Стащите-ка этого старого пса в темницу!
Алекса был по-прежнему спокоен.
— Можете не тащить меня. Я сам пойду, — сказал он подошедшим к нему стражникам и обвел всех острым взглядом.
МУЧЕНИК
Отворили подвал. Оттуда ударил резкий запах плесени и сырости. Алексу толкнули, и он кубарем скатился с лестницы. Едва он сделал несколько шагов, как ноги его стали вязнуть в грязи. Дверь за ним захлопнулась, и он остался в кромешной тьме.
Алекса встал на ступеньку и перекрестился.
— Господи! — взмолился он. — Будь мне другом! Дай мне сил и разума выстоять до смерти!
Он сел и уронил голову на руки…
Вдруг Алекса ощутил сильную слабость. По телу пробежал холодок. Он вскочил на ноги и встряхнулся. Головой он задевал балки, а ноги вязли в грязи.
— Куда меня бросили? — воскликнул он и стал на ощупь изучать свою темницу.
Это был крошечный подвальчик, в котором нельзя было ни выпрямиться, ни повернуться. С серых стен стекала вода. Темень, хоть глаз выколи. Дверью служила цельная дубовая доска, припертая снаружи деревянной поперечиной.
Страшно! Алекса снова присел на ступеньки.
Ему было холодно и хотелось пить. В горле пересохло, но воды у него не было. Он стал стучать в дверь.
— Чего тебе? — раздался снаружи голос.
— Дайте воды!
Ответа не последовало. Алекса решил, что стражник пошел докладывать субаше. Но время шло; казалось, минула уже целая вечность, а никто и не думал вступать с ним в разговор.