Суреп дал ему один глоток.
— Не мучьте меня… Все внутри горит!
Но Суреп больше не дал ему воды.
Заврзан поднял глаза вверх.
— Господи, какие чудесные дни! Но еще краше улов! Послушай-ка, Суреп, этой плешивой тыкве, — он показал на Грушу, — атаман обрадуется больше, чем если бы мы добыли ему золотое яблоко.
Суреп одобрительно кивнул головой.
Станко подошел к пленникам, которых гнал Зека.
— А, Иван Миражджич! Что скажешь? Вот тебе твои Груша и Маринко. Скажи-ка им, чтоб отрядили погоню.
Иван опустил голову. Только теперь он понял, какое преступление совершил, только теперь почувствовал, какую ненависть навлек на себя!
— Станко, бог простит тебя за мою голову, — проговорил он, собравшись с духом. — Но… не мсти моим! Они ни в чем не виноваты…
— А в чем провинился вот он? — И Станко показал на Алексу.
— Бог с меня взыщет…
— А пока дойдешь до бога, я сам с тебя взыщу! — взорвался Станко.
Иван примолк.
Начинался день. Вставало солнышко, и его теплые лучи уже пробивались сквозь густую листву.
Вдруг все остановились. Заврзан залаял; ему ответили таким же лаем. Вслед за тем навстречу гайдукам вышло несколько вооруженных людей.
— Значит, с добычей? — спросил Ногич.
— С добычей, — ответил Заврзан. — Эти цепные собаки дались нам в руки, даже не пискнув.
— Идите, идите, атаман ждет вас.
Атаман с дружиной приветствовали их радостными возгласами. Зека привязал всю троицу к тонкому ясеню, а Алексу поднес к атаману.
Сречко склонился над ним.
— Ну как, брат, жив?
— Жив. Воды!
Сречко протянул ему свою баклажку:
— На, пей. Это подкрепит тебя.
Алекса сделал несколько глотков.
— Можешь встать?
— Попробую…
Подбежал Станко, чтоб помочь отцу.
— Устрой его здесь, рядом со мной, — сказал атаман.
Алексу посадили на колоду. Он прислонился к атаману и посмотрел на пленников.
— А теперь расскажите все по порядку. Давай-ка ты, Илия.
И Заврзан стал рассказывать со всеми подробностями.
— Вот здорово! Молодцы! — воскликнул атаман, когда он кончил. — Так что же нам с ними делать?
— Убить! — сказал Станко.
— Судить! — сказал Суреп.
— Судить! — закричали со всех сторон.
— Зека! Развяжи их и приведи сюда, — распорядился атаман.
Гайдуки выстроились вокруг атамана по порядку и старшинству.
Зека привел пленников.
— Груша! — обратился атаман к субаше. — Ты здесь перед судом мстителей. Мы знаем все про твои грязные дела. Ты поставлен за старшего в Черном Омуте?
Груша молчал.
— Отвечай. Ты поставлен над этим народом. А старший в селе — это все равно, что старший в доме. Так ведь?
— В чем моя вина? — спросил Груша.
— Ты ссорил людей.
— Нет.
— Да.
— Я в твоих руках, ты можешь вырвать у меня любое признание… Но я никого не ссорил. Все бежали от меня. Только Маринко с Иваном относились ко мне по-человечески. Я в этом самом Черном Омуте тосковал по людям и доброму слову. Но все на меня косились. Стоило мне заговорить, как они тотчас же опускали головы. Какой же вред я мог причинить им? Скажи, Иван! Скажи, Маринко!
Гайдуки молчали. Иван и Маринко тоже.
— Я был мучеником! — продолжал Груша. — Если б я занемог, ни одна б душа не пришла меня проведать. Я рос сиротой, сызмальства не знал ни отца, ни матери. И вдруг — я нарочно ссорил! Кого, с кем?
Все молчали, и Груша расхрабрился.
— Я ведь из того же теста, как и все вы, — говорил он в надежде разжалобить гайдуков. — У меня тоже есть сердце. И есть свои печали и горести, и люди мне нужны, чтоб отвести душу. Скажите по правде, разве не горе привело вас в лес? Разве не душевные муки толкнули вас на это? А если так, то в чем моя вина?
— Конечно, если б все было так, как ты говоришь…
— Так и есть.
— Верблюд! Иди сюда! — позвал атаман.
Верблюд подошел.
— Ты слышал, что сказал турок?
— Слышал. Но он все врет!
Груша оторопело уставился на Верблюда, а Маринко с Иваном побелели как смерть.
— Он полоумный… Мелет всякий вздор! — воскликнул Груша.
— Ха-ха-ха! — рассмеялся Верблюд. — Да, вы научили меня молоть, но я в своем уме. Полоумный не смог бы следить за каждым твоим шагом. Молитву и ту ты творил у меня на глазах.
И Верблюд поведал то, что уже известно читателю.
У турка задрожали коленки. Этот человек знает все, вплоть до самых сокровенных его желаний.