— За ножи! — крикнул Станко.
И кусты ожили. Турки в растерянности застыли на месте. Повстанцы сбрасывали их с коней и резали, как ягнят…
Станко проник в самую гущу и разил турок направо и налево.
В мгновение ока дорога стала похожа на бойню. Лес огласился стоном и воплями.
Все кончилось так быстро, что казалось, не прошло и минуты с начала боя.
Когда турки опомнились, было уже поздно. Перескакивая через трупы своих соплеменников, бросились они врассыпную. Но повстанцы настигали их пулями.
Станко осмотрелся вокруг, кого-то ища. Йован и Йовица стояли в обнимку и смеялись. На ноже у них красовалась голова Ибро.
— Атаман! — сказал Йован.
— Лазарь убежал? — спросил Станко.
— Да.
— Все равно не скроется от меня! — Губы у него дрожали. — Побратим! Суреп! Заврзан! За мной!..
— А мы? — спросили хором Йован и Йовица.
— Нас и так хватает.
— Доброй дружине лишний боец не помеха! — крикнул Йовица.
— Тогда идите!
Подошел отец Милое:
— Куда это ты собрался? А нас на кого покидаешь?
— С вами останутся Ногич и Катич. Я еще не сделал свое дело. Поднимайте людей на борьбу.
— А ты? Ты не с нами?
— Я мститель. Клятва жжет мою душу! А сердце горит жаждой мести!
Гайдуки отделились от повстанцев и подошли к Станко:
— Мы хотим с тобой!
— Ладно. Катич! Веди эту армию. Найди протоиерея Смилянича, газду Стояна из Ночая и поднимайте народ. Если понадобится помощь, скажите Верблюду: он нас разыщет. А теперь до свидания!
ТРУС
Небо затянули набежавшие с запада тучи, поэтому ночь спускалась быстрее обычного.
Там и сям сверкали молнии; погромыхивало, собиралась гроза.
Иван нервничал. В сотый раз выбегал он на дорогу и прислушивался; даже ухо к земле прикладывал — не слышится ли стук копыт? Но было по-прежнему тихо.
Он вернулся домой и стал вымещать кипевшую в нем злобу на домашних.
Однако это не успокоило его. Он вышел в сад и полным ненависти взглядом воззрился на дом Алексы.
— Погоди, придет твой час, старый негодник! — шипел Иван сквозь зубы. — Этой же ночью взовьется над твоей крышей красный петух… Все сгорите, как мыши. Если кто выскочит на улицу, то ружье загонит его в огонь. А на заре разыщу и гнездо гайдуцкое!
Между тем наступила уже ночь, а Лазаря все нет.
Ивана взял страх. Что могло с ним случиться? Может быть, турки отложили поход до завтра и он заночевал в Шабаце? Но почему он остался там, почему никого не прислал к нему?
А вдруг он встретил утром Станко и тот убил его?
Сердце Ивана разрывалось на части. Беспокойство за Лазаря вмиг вытеснило все другие заботы.
— Ох, только не это! — простонал он и бросился прочь со двора.
Началась гроза. Молнии, словно горящие жгуты, прорезали черное небо, в лесу гремели громовые раскаты. Иван опять затрепетал от страха. Разбушевавшаяся стихия казалась ему дурным знаком.
С непокрытой головой бродил он вокруг дома, прислушиваясь к каждому шороху. Но нигде не было ни души.
«Сам я во всем виноват. Старый дурак! Зачем послал ребенка по такому делу? Самому надо было ехать, а его оставить дома. Хотел повелевать! Зачем-де делать самому, когда можно свалить на другого… И вот тебе! Лей теперь слезы…»
Хлынул дождь. Крупные капли падали на его седую голову.
Иван вошел в дом.
Домашние молча стояли у очага. Даже не взглянув на них, он сел на свое место.
Дом будто вымер — так было тихо. Слышались только удары грома да перестук дождевых капель по деревянной крыше.
На улице бушевала непогода — казалось, началось светопреставление.
Вдруг обе двери распахнулись, и ворвавшийся ветер задул огонь в очаге. Все, кто был здесь, задрожали от страха.
В дверях показались дула ружей.
Вскоре на пороге появился Станко. Глаза его метали молнии, а на губах играла сатанинская улыбка.
— Значит, старый лис в своей берлоге! — Голос Станко был подобен грому.
Иван поднялся и застыл на месте.
С минуту все стояли точно окаменелые, а потом женщины и дети разразились громким плачем.
— Я много ломал голову над тем, какую казнь тебе придумать, — заговорил Станко, подходя к Ивану. — Но ты сам меня надоумил. Вечером в саду ты посулил моему отцу красного петуха. Так вот, получай его сам! Ты сказал: «Сгорите, как мыши!» Так испытай же это счастье!
У Ивана подогнулись коленки, и он грохнулся на пол.
— Пощади, если на тебе есть крест! — взмолился он.