— Не надо… Не сердись…
— Значит, мне и обнять тебя нельзя?
— Можешь… только не сейчас. Не смотри на меня с укором! Я любила только тебя, тебя одного! Ради тебя я забыла отчий дом, примирилась с проклятием родителей, потому что с тобой и проклятая я буду счастливее, чем с ним благословленная.
Елица зарыдала. Станко почувствовал угрызения совести. Он взял ее за руку и привлек к себе. Елица спрятала лицо у него на плече и слезами оросила расшитый серебром кафтан.
Станко мигом забыл все огорчения. Он обвил руками ее стан и стал осыпать поцелуями ее каштановые волосы.
Вдруг Елица вздрогнула.
— Что ты делаешь?! — в ужасе воскликнула она.
— Не бойся! Завтра родители благословят нас. Кто любит, тот и целуется, — сказал Станко, крепко сжимая ее в своих объятиях.
Уже темнело, когда к Милошу Севичу пожаловали гости. Отец Милое и Йова Юришич привели сюда Алексу, чтоб помирить его с Милошем.
Сзади шел Станко, стройный, как сосна, гордый как сокол. Домочадцы высыпали во двор и стали целовать старикам руки.
На пороге гостей встречал Милош. Он был без шапки.
— Добрый вечер!
— Бог даст добро!
— Рад гостям? — спросил отец Милое.
— Хорошим — всегда.
И повел их в хозяйскую горницу.
Все уселись за, стол, на котором не было ничего, кроме соли в деревянных солонках.
Разговор шел о восстании. Да и о чем еще можно было говорить в те времена?
— Милош, мы пришли… — спохватился вдруг священник.
— По какому делу?
— Думаю, ты и сам догадаешься. Но уж коли ты такой недогадливый, то я скажу. Мы пришли, чтоб помирить вас. — Он показал на Алексу. — Будь на то божья воля и будь мы сами поумнее, все бы сладилось по-хорошему. Но сделанного не воротишь!
— Я не против, отче.
— Тогда скажи, сколько с меня? — спросил Алекса.
— Сколько дашь, — ответил Милош.
— Прекрасно! — сказал Алекса. — Не стоит из-за этого ссориться.
Алекса развязал кошелек и выложил на стол десять дукатов.
— Тебе хватит?
— Хватит.
— Что еще надобно?
— Позову своих.
И Алекса стал оделять каждого из домочадцев.
— А теперь поцелуйтесь, — сказал отец Милое.
И началось целование. Алекса целовался со всеми подряд; Станко лишь с теми, кто был ему ровней: старшим он целовал руку.
— Дети, несите ужин! — распорядился Милош, когда все между собой перецеловались.
В мгновение ока стол уставился разными яствами. Со двора донесся пистолетный выстрел.
— Эх, бог рассудил по-своему! — вздохнул Милош.
— Сами виноваты, — сказал отец Милое. — Дьявол нас попутал поверить этому лгуну. Но что было, то быльем поросло!
— Из песни слова не выкинешь! — возразил Алекса. — Эта история унесла у меня несколько лет жизни. Хотя грех жаловаться, долго я живу на свете. И хорошего, и плохого — всего перевидел.
— Когда думаешь справлять свадьбу? — спросил Милош.
— Скоро. Сейчас медлить нельзя.
— Правильно, — подтвердили остальные.
— Через неделю… Пусть отец Милое обвенчает их…
— Вот и хорошо.
— Договорились?
— Договорились.
Была уже темная ночь, когда сваты разошлись по домам.
СВАДЬБА
Что и говорить, удивительные времена! Где-то гремят ружья и льется потоком кровь, а здесь затевают свадебный пир.
Приготовления идут, как в самое что ни на есть мирное время. В доме радость и веселье.
Баклага увита нитками талеров и цванциков. Кто-нибудь из домашних ставит ее в сумку и обносит всех гостей.
Приглашен кум, а главный сват — Йова Юришич. О шафере Станко позаботился еще в лесу. Даром, что ли, он побратался с Зекой Селяковичем?
Все в доме Алексы веселы — и сам хозяин и его жена, и дети.
Накануне свадьбы домочадцы Алексы сбились с ног. Куда ни кинешь взор, везде кипит работа, все хлопочут, все суетятся. Алекса бегал от одного к другому, напоминая о том, что еще нужно сделать. Петра суетилась среди женщин — у нее тоже хлопот полон рот.
Солнце клонилось к западу; становилось прохладно, но люди не замечали этого.
Станко то и дело поглядывал на ворота. Он ждал своих друзей, обещавших пособить по хозяйству.
— Еще не пришли? — спросил Алекса.
— Кажется, идут…
И правда, в воротах показались Суреп, Заврзан, Йован и Йовица.
— Добрый вечер! — крикнули они.
— Бог даст добро!
— А побратим? — спросил Станко.