— Так ничего и не скажешь им? — спросила Петра.
— А что им говорить! Все они честные и работящие. Дурному мы их не учили. Жить будут в дружбе и хозяйствовать разумно. Да и что вы ко мне привязались? Я вовсе не собираюсь умирать! — И Алекса засмеялся. — Принеси-ка лучше ракии.
— Я принесла. Ты тоже выпьешь?
— Как можно отказаться от ракии?! Подай-ка мне ее, хочу проститься с людьми.
Петра дала ему баклагу.
— Спаси, господи, отче! — и стал пить.
— За спасение Христово! — сказал священник, беря баклагу.
Потом Алекса простился с Йовой.
— А Станко дома? — спросил священник.
— Нет. Он в Парашнице. Придет, поживет несколько дней и опять уходит. Как загрустит, нахмурится, замолчит, я уже знаю — собрался уходить. Привык к лесу, не живется ему под крышей.
— Вы послали за ним? — спросил Йова.
— Да, — ответила Петра.
— Пусть, пусть приходит, раз вы думаете, что так надо. Я же думаю, что его место там, где нужна мужская рука.
Дверь отворилась, и в горницу вбежал Станко.
— Отец! Ты жив?.. — И, сняв шапку, Станко кинулся целовать ему руку.
— Жив, сынок.
— Спасибо господу богу, что привел еще увидеться! Прости и благослови.
Алекса хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Две блестящие слезы скатились с подбородка на дрожащую руку. Он привлек к себе Станко и горячо поцеловал его в голову.
— Что правда, то правда: хорошо жить на свете! — сказал Алекса, смахнув слезы. — И даже с самой трудной жизнью жаль расставаться. Однако приходится. Петра! Позови детей, всех зови! Хочу проститься с ними. В последний раз хочу поцеловать их и приласкать.
Петра вышла из горницы, и вскоре у постели умирающего собралась вся семья. Он целовал всех по порядку: сыновей, невесток, внуков. Милоя, сынишку Станко, положил к себе на колени, но старым костям не под силу была такая тяжесть.
— Возьми его, сношенька, — сказал он Елице.
Алекса снова лег. Дышал он коротко и прерывисто.
Отец Милое попросил женщин с детьми выйти из горницы. Петре он разрешил остаться.
Наступила тишина. Старик повернулся к стене. Время шло.
Наконец священник поднялся.
— Я схожу домой. Скоро приду.
Только он приблизился к двери, как Алекса прошептал:
— Уже скоро…
Отец Милое остановился. Грудь Алексы едва шевелилась, а лицо было желтое, как воск.
— Дайте свечу! — невольно вырвалось у священника.
Все засуетились. Начались причитания. Глаза больного блеснули на миг и тут же погасли. В руку ему вложили зажженную свечу, и слабый огонек осветил лицо, на котором застыла улыбка.
— Кончено! — сказал священник, снимая шапку.
Поднялся плач. Женщины побежали во двор, чтоб объявить о своем горе соседям.
Пришли соседи, чтоб обмыть и обрядить покойника.
Священник и Йова вышли из дому. Медленно опускалась ночь.
НАСУПЛЕННОЕ НЕБО
Алексу похоронили. Много народу провожало его в последний путь. Петра, вернувшись с кладбища, сразу же забилась за печку. Душа ее жаждала тишины и покоя, а из глаз не переставая лились слезы. Она была безутешна в своем горе. Да и как было не плакать — ведь каждая мелочь в доме напоминала ей о муже!
Но живые должны жить. А дом без хозяина — сирота.
На девятый день после поминок семья собралась в хозяйской горнице.
— Мама, — начал Станко, — нам надо выбрать хозяина. Но без тебя мы ничего не станем решать. Скажи, кому быть хозяином?
Старушка молчала.
— Давайте выберем Станко. Его все знают, — предложил Крстивой.
— Я согласна, — сказала Петра.
— Я не согласен, мама! — запротестовал Станко. — Я отбился от дома и плуга. Я гайдук и живу в лесу. А дому нужен хозяин. Иль вы не слышите, как грохочет ружье? Иль не чуете запаха крови — ведь ею полита каждая травинка?! Я иду туда, где льется кровь и пахнет порохом: чад от очага меня задушит. Пусть хозяином будет старший из нас — Крстивой.
— Значит, опять меня покинешь… — всхлипнула Петра.
— Я должен, мама! Должен ради того раба, которого разлучили с матерью. Я видел закованных рабов: все молодые, как капля росы. Турки отняли их у матерей и обрекли на муки и смерть. И я до последнего вздоха буду бороться за освобождение рабов, за то, чтоб они могли вернуться к своим матерям.
Старушка встала. Она дрожала как осиновый лист.
— Ступай, сынок! Я, твоя мать, благословляю тебя.
И плачущая Петра стала осыпать его поцелуями.
— Значит, выбрали хозяином Крстивоя? — спросил Станко.
— Да, — ответили все разом.
— Тогда, Крстивой, брат, береги нашу старую мать и женщин с детьми! Я не могу остаться дома. Насупилось небо над многострадальной Сербией. Каждая мужская рука должна сейчас держать ружье. Нелегко, братья мои, воевать с турецким султаном. Враг обступил нас тесным кольцом. На Каменице погиб Си́нджелич; вот-вот перейдет к туркам Делигра́д; Карагеоргий дерется на Се́нице. Мне сегодня же надо в Ло́зницу. На Лозницу напали турки. Коли, бог даст, побьем их и я останусь цел и невредим, тогда и разговор у нас будет другой. Итак, Крстивой, береги их. Если нагрянут турки, веди всех в Дренову Греду к Раденковичу. Из добра возьми, что сможешь унести. Лес там дремучий, да и Сава близко, так что, в случае чего, переправитесь на тот берег.