— Слушаю, как ты разумно распоряжаешься. Спасибо тебе!
Прошло несколько дней. Суреп с товарищами поработали на славу. Теперь у всех был кров и хлеб.
Люди устали от ненастья. Изо дня в день дул холодный ветер и сыпал мелкий дождик. Воздух был сырой и тяжелый.
Каждую ночь кто-нибудь умирал; каждую новую зарю встречали причитания.
Между тем раненым становилось все лучше.
Бабка Стойя делала свое дело с необычайной серьезностью. Она знала себе цену и держалась с большим достоинством.
— Стойя, сестра! Ему лучше? — всякий раз спрашивала Петра, когда Стойя меняла Станко повязку.
— Лучше, — деловитым тоном отвечала Стойя. — Молодая кровь, здоровое тело. Выздоровеет раньше, чем мы думаем. Погоди, пока наложу ему чистую повязку…
— Он не останется калекой?
— Нет. Видишь, как шевелит пальцами.
Каждое утро, открыв глаза, Станко спрашивал мать или Елицу, нет ли вестей от побратима. Услышав отрицательный ответ, он смыкал веки и умолкал.
Так прошло восемь дней. Заврзан был уже почти здоров. Он выходил из шалаша и смотрел на серое, облачное небо. Станко тоже поправлялся, но, повинуясь приказу бабки Стойи, пока еще лежал в постели.
На девятое утро явился Верблюд. Станко со страхом взирал на Верблюда, не решаясь спросить, что его привело сюда.
— Не волнуйся, — успокоил его Верблюд. — Все в порядке.
— В порядке?
— Лучшего и желать нельзя! Много турок полегло на наших полях, а те, что остались в живых, уж три дня, как убрались восвояси.
Глаза Станко заблестели радостным блеском. Заврзан и Суреп раскинули руки, словно собираясь кого-то обнять.
— Вот видишь, мы тоже не оплошали. Пришли Карагеоргий и Лука, Стоян и Яков. Ну и задали мы туркам жару! Скоро совсем отобьем у них охоту переходить Дрину. А кутерьма была — словами не опишешь!
И Верблюд пошел рассказывать о боях, о приходе воевод, о храбрости Карагеоргия, который вызывал на себя огонь противника и палил из пушки.
Все слушали затаив дыхание. Раненые чувствовали себя совершенно здоровыми.
— Станко, родимый, ляг, — сказала бабка Стойя.
— Не сердись, бабушка! Его слова вылечат меня скорей, чем все твои припарки.
— Говоришь, всех разогнали? — обратился он к Верблюду.
— Всех.
— Значит, в Мачве и духу турецкого не осталось?
— Нет. Стоян сказал, что народ может расходиться по домам.
— О, слава тебе господи! Мой побратим вернулся?
— Сегодня возвращается. Вечером будет в Парашнице. Шлет вам поклон.
— Поклон? Спасибо ему!
— А завтра придет сюда.
Женщины угостили Верблюда ракией. Немного выпив, он поднялся.
— Куда ты?
— Пройдусь по лагерю, может, кого из своих найду.
— Они здесь, — сказал Суреп.
— Все?
— Все.
— Здоровы?
— Слава богу!
Верблюд сел.
— Раз живы-здоровы, то проведаю их потом.
— А было сражение на другой день после нашего ухода? — спросил Суреп.
— Еще какое!
И Верблюд, от внимательного взгляда которого не ускользнула ни одна мелочь, стал описывать его во всех подробностях.
Он говорил так горячо и вдохновенно, как может лишь человек, видевший все своими глазами. Люди жадно ловили каждое его слово.
День будто украли — никто не заметил, как он пролетел. Опустилась темная ночь. Из-за черных туч и ветра она казалась особенно мрачной и зловещей.
Но раненые спали так сладко и спокойно, словно все вокруг них были довольны и счастливы.
Ночную тишину временами нарушали тяжкие вздохи, вырывавшиеся из груди несчастной матери.
ЯСНЫЕ ДНИ
Прошло несколько дней. Раненым было уже намного лучше. Их часто навещали Зека, Ногич и другие. Придут, посидят, поговорят о том о сем и снова уходят к себе в Парашницу. Один Суреп был при них неотлучно. Он решил во что бы то ни стало поставить их на ноги. Бабка Стойя приготовляла снадобья, а ухаживали за ранеными Петра, Елица и другие женщины из дома Станко.
Между тем в Мачве было спокойно. Турки притихли — казалось, им уже не до боев и ратной славы.
Как-то раз Станко спросил Зеку:
— Что сейчас делаете?
— Ничего.
— Как это — ничего?
— А так. Валяемся целыми днями. Даже духом турецким не пахнет! Катич изредка, как говорит Заврзан, устраивает потеху, переходит Дрину и отбирает деньги у сборщиков податей. Вот и все.
— И турки молчат?
— Молчат. Намедни Иванко ходил в Сараево. Ни у кого, говорит, и на уме нет собираться в поход. К тому же зима на носу.
— Потому ты и хотел, чтоб люди разошлись по домам?