— Господи Всемогущий, Ангелочек-то в церковь пошла, в нашу церковь...
— В Святую Троицу? Вот те на, она же католичка...
— Вот не вот, да только в Святой Двоице она и сидит, румяная, как ягодка, вся в красном и без панталон...
— О, ради Бога, ты только сплетни не распускай...
— Ничего не сплетни, она их никогда не надевает...
— В Святой Двоице? Боже Святый! Она что же, стала одной из нас?
— Старикан Твитти штаны намочит от счастья...
Морин и Джейми шли позади неё. Они нерешительно замедлили шаг возле её скамьи, готовясь спросить: «Можно ли нам сесть рядом?» — но Анжелика осталась коленопреклоненной, словно была погружена в молитву, и не поздоровалась с ними, хотя знала, что они смотрят на неё, и очень завидовала радостному зеленому цвету платья и пальто Морин и шляпке того же оттенка, с облачком желтого шифона, ниспадавшим за спину. В следующий миг они прошли дальше, уступая напору сзади и не желая беспокоить её — чего она и добивалась. После первой страстной благодарственной молитвы за ниспосланную силу, которая помогла ей пережить глубокое разочарование, она не стала подниматься с удобной, мягкой подушечки и, скрытая вуалью, смотрела во все глаза, что же произойдет дальше. Это была первая протестантская служба, на которой она присутствовала.
Благоговения и почтительности было меньше, чем в её собственной церкви, но места были заполнены едва ли не полностью; тут и там стояли жаровни, подогревавшие сырой воздух, и все, кто только не был болен и мог ходить, собрались здесь. Витражные стекла были богаты, алтарь же и украшения — гораздо скромнее, чем она ожидала увидеть.
Другие, испытывая при виде её различные степени восторга и удивления, с удовольствием остановились бы, чтобы поздороваться или просто кивнуть, готовые при малейшем поощрении сесть рядом. Но все прошли мимо, не желая тревожить её во время молитвы. Горнт выбрал скамью напротив.
Кончилось тем, что её оставили одну, и вскоре началась служба. Сначала был исполнен гимн, и она стала подражать остальным: вставала, когда вставали они, садилась, когда все садились, молилась, когда все молились, но только Пресвятой Богородице, и выслушала проповедь, которую, запинаясь, прочел преподобный Твит, совершенно потрясённый её появлением. Потом были ещё гимны и песнопения, и блюдо для пожертвований — неловкий момент, пока она пыталась достать несколько монет из кошелька, — потом ещё один гимн, благословение паствы, и наконец все кончилось, и раздался слышимый вздох честно заслуженного облегчения.
Викарий направился в ризницу, предшествуемый древним прислужником, и прихожане поднялись со скамей. Большинство из них начали, шаркая ногами, продвигаться к выходу, предвкушая традиционный воскресный обед, самый лучший обед недели: ростбиф, йоркширский пудинг, жареный картофель — для тех счастливчиков, которые могли позволить себе хороший кусок мяса из последней партии замороженной на льду австралийской говядины.
Несколько человек остались для заключительной молитвы. В своей Анжелика молила о прощении за то, что пришла в эту церковь, но она была уверена, что Господь поймет её : это был лишь короткий и совершенно необходимый протест, направленный против отца Лео. Все глаза украдкой разглядывали её , двигаясь к дверям. Затем и она встала и присоединилась к последним из выходящих, кивая и отвечая «доброе утро» на тихие, вполголоса, приветствия. Викарий стоял снаружи у самой двери, радушно здороваясь с одними, награждая гневным взором других. Когда появилась Анжелика, он приобрел вид одновременно ангельский и растерянный:
— О Боже, мисс Анже... о, мадам, как чудесно видеть вас, добро пожаловать в Святую Троицу, можем мы надеяться видеть вас чаще... если у вас есть вопросы, я мог бы объяснить... О! Нет? Что ж, надеюсь, вам понравилось... э, пожалуйста, пожалуйста, приходите ещё, так чудесно вас видеть, мы все очень рады вам...
— Благодарю вас, преподобный отец, — ответила она, коротко присела перед ним, торопливо прошла по дорожке и вышла на променад.
Сэр Уильям поджидал её , Бебкотт вместе с ним; оба они, как и все, были закутаны в шарфы от резкого, порывистого ветра.
— Рад вас видеть в добром здравии и на людях, — искренне произнес сэр Уильям, — особенно здесь. Мы весьма гордимся нашей Святой Троицей и очень рады, очень, просто счастливы, что вы здесь. Викарий сегодня был немного не в себе, прошу за него прощения, обычно он хорошо говорит и не слишком упирает на геенну огненную и разверстую пропасть под ногами. Вам понравилось богослужение?
— Это было так необычно, сэр Уильям, — ответила она. — Богослужение на английском, а не на латыни — для меня это невиданное что-то.
— Да, полагаю, что да. Можно нам поговорить с вами?
— Пожалуйста. — Они быстро зашагали по набережной, обмениваясь шутками и поддерживая приятную беседу, пряча главное, что занимало их умы, за светской болтовней: погода ужасная, не правда ли? футбольный матч вчера днём получился потрясающий; позвольте нам сопровождать вас на следующей неделе? читали ли вы последние газеты, не слышали ли, что наша труппа «Актеры Иокогамы» готовит к постановке «Ромео и Джульетту»?
— Вам доводилось появляться на сцене, играть в спектаклях, мадам?
— Только в детских рождественских постановках в монастыре, — ответила она. — И не слишком успешно... О!
Порыв ветра подхватил шляпу сэра Уильяма и помчал её кувырком, Бебкотт едва успел схватиться за свою, Анжелика оказалась не столь расторопна, и её шляпка полетела вдоль променада вместе с остальными под гром проклятий, завываний, веселых вскриков и смеха. Она присоединилась к общей толчее, пытаясь догнать свою шляпку, но Бебкотт опередил её , подхватив шляпку как раз перед тем, как та была готова выкатиться на пляж; шляпу сэра Уильяма поймал Филип Тайрер, который быстро протянул ему беглянку и бросился в погоню за своей собственной.
— Моя лучшая касторовая шляпа, — сокрушенно покачал головой сэр Уильям, стряхивая грязь, которая выглядела подозрительно похожей на навоз. Её шляпка не пострадала, Анжелика с улыбкой водрузила её обратно и, крепко придерживая рукой, заколола шляпной булавкой.
— Благодарю вас, Джордж, я уже решила, что она отправилась купаться.
— Я тоже. Вы позвольте нам занимать вас за обедом?
— Очень вам признательна, но нет, сегодня я останусь дома. Скоро они оказались у парадного входа фактории Струанов.
Оба мужчины поцеловали ей руку, и она исчезла за дверью.
— Очаровательная леди, одновременно добропорядочная и веселая, — заметил сэр Уильям.
— Да. — Бебкотт, нахмурившись, смотрел в море.
Сэр Уильям проследил за его сосредоточенным взглядом. Он не заметил в заливе ничего тревожного.
— Что случилось?
— Её месячные начались.
— Боже Всемогущий, вы осмотрели её ? Или это был Хоуг? Почему, дьявол меня забери, вы мне ничего не сказали?
— Мы её не осматривали. Я просто знаю, вот и все.
— А? Откуда же вы зна... — Он замолчал: мимо проходили Мак-Струан и Дмитрий. — Доброе утро, доброе утро, — нетерпеливо пробормотал он, потом взял Бебкотта под руку и повел по улице к миссии. — Откуда вам это известно? А?
— Ради всего святого, ведь я же врач. Я видел её вчера, а сегодня, когда она оказалась без вуали, я сразу догадался. Её лицо чуть-чуть припухло, и когда она догоняла свою шляпку, я заметил, что ей неудобно бежать.
— Чёрт меня подери, если я заметил что-нибудь подобное! Боже Всемогущий! Вы уверены?
— Нет, но готов поставить на это сто гиней против фартинга. Сэр Уильям задумался.
— А Хоуг тоже сможет определить это, просто взглянув на неё?
— Не могу сказать.
— В таком случае ничего ему не говорите.
— А почему, собственно, нет?
— Пусть это останется между нами, так лучше всего, — доброжелательно произнес сэр Уильям. — Давайте предоставим Анжелике разыгрывать свою партию, как она этого хочет. Это её игра, её и Тесс Струан, не наша. Уже не наша.
Четверо блюстителей закона бакуфу, включая сержанта, тяжело прошагали через ворота Ёсивары. Внешне они ничем не отличались от любого другого самурайского патруля, но эти люди были крепче, злее и внимательнее. Едва минул полдень. Несмотря на погоду, по улице, согласно традиции, не спеша прогуливались в обе стороны куртизанки, сопровождаемые прислужницами. Они демонстрировали утонченность своих нарядов и макияжа друг другу и группкам гайдзинов, которые пили и глазели во все стороны, сидя в маленьких кафе и в чайных домиках; когда ветер поднимал несколько ярких зонтиков на воздух, девушки разражались веселым смехом.