Пролог
Все слова, что приходят на ум, когда глаза видят небо этого мира, в сравнении с его красотой, слишком ничтожны и блеклы. Кто бы мог описать этот сверкающий, фантастический фейерверк цвета? Может художник, ночи и дни напролет грезящий о далеких галактиках. Пожалуй, да. Он бы взял свои краски и, не жалея, выдавил их на холст, растер широким, щедрым мазком, а потом, чуть подумав, уже четко выверяя каждое движение кистью, добавил еще несколько оттенков золотого, янтарного, ярко-желтого и шафранового. И, наконец, отодвинув картину, замер бы с трепетным сердцем, мечтая увидеть созданный им же самим пейзаж, но не в грезах, а наяву, зная, что в бесконечности космоса он где-то, непременно, существует.
Небом этого древнего мира можно любоваться неизмеримо долго, ведь этот мир будто создан для медитации, проникновения в суть вещей и осознания самого себя во вселенной. Казалось бы, так. Но двое, что бьются сейчас не на жизнь, а на смерть, под небесами, окрашенными самоцветной россыпью звезд и туманностей, нарушают эту вселенскую гармонию. Красота их лиц искажена гримасой горячности боя. У каждой за плечами, будто сотканные из мерцающей дымки, развеваются крылья. Схватка длится уже три дня и три ночи и лазурный песок под ногами вытоптан тысячами следов. Острые мечи, отражающие сияние звезд, со свистом распарывают воздух, в надежде встретить на своем разящем пути беззащитную плоть, но силы равны и ни одна из воительниц не уступает другой в ратном умении.
Вдалеке возвышается золотая ротонда. Задрапированные в мраморную вуаль кариатиды и обнаженные теламоны держат руками сверкающий, в холодном свете голубой звезды, купол. Таинственный зодчий видимо сам обладал божественным даром, иначе как можно было создать столь совершенный мартирион.
Каменные скульптуры взирают на бой. Их лица непроницаемы, а взгляды равнодушны. Им неведомы муки страстей живущих. Они беспристрастны.
Но что это? Потревоженные внезапным вторжением, головы статуй вдруг оживают, медленно поворачиваются внутрь ротонды, желая узреть, кто нарушил их вековечный покой. Только тот, кто осмелился это сделать, не обращает внимания на хмурые каменные лица и открытые рты, вопрошающие любого, вошедшего под этот золотой свод. Быстро, как ветер, бежит он туда, где звенят клинки, и лиловый песок еще не обагрен пролитой кровью.
- Остановитесь! – кричит он. – Не смейте!
Звук его голоса гремит, бьет барабанами и литаврами. И одна из воительниц на миг теряет сосредоточенность. Лишь на миг! Но даже этого много. Острый клинок соперницы вонзается в грудь. А следом, неуловимым движением, меч отсекает и крылья, что обычному человеческому глазу невидимы.
- Что ты наделала?! – тот, кто явился виновником окончания поединка, потрясен. Он опускается перед поверженным телом, убирает с лица разметавшиеся локоны цвета вороного крыла, в надежде, что в синих глазах еще теплится искра жизни. Но, тщетно.
- Так решило провидение. Кому из нас возвращаться к Истоку, а кому продолжить Путь, - победительница не принимает его упрека. Она спокойна.
- Ты обрекла несчастную томиться в Предверье! Целую вечность! – бросает мужчина новый упрек. Напрасно. Красавица не желает слушать.
- Это пойдет ей только на пользу, - отвечает она, разглаживая помятые в бою крылья и разметавшиеся, цвета платины и серебра, волосы.
- Вселенная! Это немыслимо! – восклицает он. И будто услышав это отчаяние, статуи мартириона вновь оживают. Кто потревожил их каменный сон, вот уже в третий раз за последние дни? Их двое. Оба высокие, сильные. Они приближаются, не спеша, с достоинством. На них черные доспехи фемиды. Сейчас будет суд.
- Знаешь ли ты, что попрала закон? – задает вопрос первый из судей: черноволосый, голубоглазый муж. В его руках Инсигния, серебряный жезл отражающий небесное самоцветье
- Да, мой супруг, знаю.
- Есть ли в тебе раскаяние?
- Нет!
- Тогда, лишь став смертной ты поймешь ценность даже самой короткой жизни, - звучит приговор и каждое произнесенное слово пульсирует в сознании тех, кто его услышал.
- Кайрос! – второй судья, чьи рыжие локоны под светом голубой звезды кажутся расплавленной медью, поднимает руку. Его пальцы сжаты в кулак. Это знак возражения. Но, поздно. Жезл вспыхнул. Из камня на его вершине вырвался луч и ударил в грудь своенравной убийцы. Та вскинула руки, закричала. И вдруг, обмякла и рухнула на лиловый песок, а в воздухе замерцал сгусток энергии. На несколько ударов человеческого сердца, он завис над обездвиженным телом, потом, быстро набирая скорость, взмыл вверх и исчез, затерявшись в сверкающем звездами небосводе.