В корзинке оказалась свежая выпечка и небольшая баклага с каким-то питьем. Сей же миг она вспомнила три вещи: что обожает сдобу, что всю жизнь боролась с собой, чтобы блюсти фигуру склонную к полноте, и потому позволить себе такие излишества может исключительно по праздникам!
Эту внутреннюю борьбу с непонятно откуда взявшимся искушением нарушил Ларум.
- Лэйте, - он протянул кружку молока и марципановую булку. Взглянув на свои худые ножки, и тонкие ручки она вдруг осознала, что все ее сомнения абсолютно беспочвенны. А спустя пять минут уже просила добавки.
- Бакья, - улыбнулся он, указывая на опустевшую кружку, но очередной стук в дверь смял улыбку с его лица.
Тяжелая, окованная медью дверь открылась, и порог переступила высокая, дородная женщина, одетая в длинное, темно-синее шерстяное платье. Поверх платья красовался белоснежный передник, а голову покрывал чепец. Однако выбившаяся из-под него темная прядка волос выдавала в незнакомке жгучую брюнетку.
Женщина, молча, прошествовала через комнату, неся в руке довольно объемный, накрытый деревянной крышкой котелок и скрылась в смежном, прятавшемся за атласной кремовой шторой, помещении. Простоватое, с крупными чертами лицо, так и не повернулось в их сторону, словно в комнате никого не было.
За шторой сразу что-то стало происходить: послышался плеск выливаемой воды и сопение. Потом раздалось уже знакомое контральто: женщина задала вопрос. Ларум ответил утвердительно, после чего встал, прижал указательный палец к губам, произнес – «тсс-с» - понятное, наверное, всем и на всех языках, и ушел, тихо прикрыв за собой дверь.
Вскоре, незнакомка, что копошилась за шторой, вернулась в комнату, подошла к кровати, откинула одеяло и, буркнув что-то себе под нос, подхватила ее худенькое тельце на руки, прижала к полной груди, как матери носят маленькое дитя, и отнесла в смежное помещение, оказавшееся ванной комнатой и уборной.
Небольшое окошко у потолка давало достаточно света, чтобы все рассмотреть. Здесь было гораздо теплее, даже жарко, по сравнению со спальней, поскольку горел камин. В одном из углов стояла деревянная, широкая кадка, с низкими, не выше человеческого пояса, бортами. Над ней поднимался пар. Чуть в стороне, за каменным бортиком находился удобный стульчак с подлокотниками и полукруглой спинкой, способной удержать человека в сидячем положении. Его удобство пришлось оценить в первую очередь.
Краем глаза она наблюдала за незнакомкой в белом переднике и чепце. Та, перебрав несколько темных флаконов, в изобилии стоявших на каменной полке, выбрала один, подошла к кадке, и капнула в воду несколько капель. Затем, ухватив за деревянную ручку тот самый котелок, что принесла с собой, опрокинула, вылив содержимое в ту же кадку. Вода забурлила, вступив в реакцию с неизвестным веществом, и по комнате поплыл смолистый запах хвои. После этих манипуляций женщина снова взяла ее на руки и так, прямо в сорочке, опустила в кадку с теплой ароматной водой, не забыв заботливо подложить под голову кожаный валик.
Вопрос, почему нужно молчать, не давал покоя, однако ее рассуждения по этому поводу прервало появление нового персонажа. Еще одна незнакомка, одетая в такое же, как и Контральто, темно-синее платье и белый, накрахмаленный передник, вошла в комнату, держа в руках стопку белья. Она была колоратурное сопрано. Голос соответствовал и ее внешности: такой же стройный и подвижный.
Женщины о чем-то негромко переговаривались, не отвлекаясь, впрочем, от своих дел. Несколько раз, в разговоре, они произнесли знакомое уже слово «ариса». Упоминали и Ларума. При этом в их голосах звучало глубокое уважение, и даже восхищение. Сопрано обращалась к Контральто по имени, и стало понятно, что ту зовут Кайса. Как зовут Сопрано, узнать не удалось.
Немного спустя, водные процедуры были закончены. Женщины уложили ее на деревянный полог, и сняли промокшую насквозь сорочку. Затем, ни на минуту не переставая о чем-то судачить, приподняли шею, подложили под нее удобный валик, чтобы вымыть волосы, которые после долго сушили у камина, расчесывали и заплетали,