– И после чего совершенно спокойно ничего не получается.
– И не может получиться. Или еще пример. Для того, чтобы из того самого «пришельца» сделать «Роту», надо разучить всякого благоразумия всякого благоразумного. То есть, разучить ворон летать. Тогда каждая «летающая» ворона, станет «белой». Долгим ли будет процесс «разучения» или коротким – по обстоятельствам. Зато результат будет впечатляющим. (С нашей же откровенной стороны, чтобы все было понятно «без пришельцев», надо для начала сделать хотя бы так, чтобы верблюда некуда было привязывать – снять с забора ворота; верблюд пойдет по пустыне манну искать, придется пришельцу искать самого верблюда, и потому быстро не смоется; затем подробней расспросить его для чего он по воде ходил – досконально этот эпизод выяснить; затем, если ответ будет подробным, попросить объяснить покороче – а то больно запутано; и уже только затем предлагать чаи распивать).
– Ну и что такое на самом деле представляет из себя новая теория Пепитрика-летописца? .
– Берется, к примеру, некое видимое и рассматриваемое на виду положение или явление, но заранее не говорится о том, что положение это или явление имеет микроскопический, в сущности, вид ввиду его истинного природного существа, ввиду его природной составляющей. И вот этот микроскопический вариант берут за основу и дают ему имя – допустим «кизим».
– Но ведь у Пипитрика-летописца нет никакого кизима – я точно знаю.
– Дело не в этом. Я говорю – предположим.
– А...
– Так вот. Берет он, значит, этот микроскопический кизим и самым беспардонным образом начинает всовывать его в такие, надо сказать, удивительные места, что после, когда начинают его вытаскивать обратно, с ним чего-то такое там случается, что получается не кизим вовсе, а какой-нибудь самый невозможный, искусственно выращенный репей. И для того, чтобы не выносить сор из помещения, чтобы не уличили его в подлоге истинных не приблизительных данных относительно действительной сущности разбираемого предмета, он поначалу к репейнику прибавляет имя «кизим», получается у него «репейник-кизим». А уже после, в процессе теоретических выкладок и когда уже из печати выходят не какие-нибудь брошюры, а целые энциклопедические тома, потихоньку сначала перестанавливает местами слова, то есть «кизим-репейник», а в дальнейшем и вовсе от формулировки «репейник» позабывает. И получается у него так, что то место, куда он кизим засовывал, оказывается безопасным. Или проще говоря, мы помещаем, к примеру, некий атом в коробку из -под того же торшера и утверждаем, что он будет вести себя точно так же, если мы поместим его, скажем, в карман. Потому, как само место стало принципиально не важно. А между тем сам атом, посмотрев куда его поместили, в какое место, иногда начинает такие неподражаемые па выдавать, что Машмотита со своими вальсами совершенно не составит конкуренции.
– Понятно. Можете не продолжать. А скажите, зачем нам нужон стал чужой календарь? У нас ведь все прекрасно со своим обходились. После пятницы – понедельник; после мая – снегопад. Все понятно.
– Не правильный, в принципе, вопрос. Не «зачем», а «кому»? Пепитрику-летописцу.
– Скажите, почему у валенок теперь подошва резиновая?
– Опять – не «почему», а «для чего»? Для того, чтобы когда идете по 2-ой Фарватерной, она вас не слышала. То есть, у нее, у улице, к примеру, в этот момент времени, могут быть свои проблемы, например, с кротами, а тут вы идете. Представляете «куда», если вас не слышит дорога, можно прямолинейно придти? Потом – энергии там всяческие пропадают по чем зря, и не только до головы не доходят, но и до пяток. На Фарватерной есть такой камень в мостовой (75 от пересечения с Обхоженной), на который, если наступить босой ногой, напряжение получается такое, что голова в ведре начинает конвульсивным образом вибрировать – ток высокой частоты; сначала звучание одиночное – бум, бум, а после, если долго стоять, иногда даже мелодия великолепная выходит. Но вот если одеть резину (а где резина, там, следовательно, и пот), то тогда никакого звучания не будет слышно.