Лифоп Камушкин говорил так: «Если из окна прямо на рельсы растет плющ, то это много чего значит». «Что же это значит?» – спросил гость. Лифоп Камушкин подумал и добавил: «Очень много». «Но что же?» – не унимался Сервинт Попран. Тогда, в тот день, мимо окон пробежал черный смоляной жеребец, и сосед в третьем этаже, который стоял у окна, стал хорошо виден. И в это время Роту сочинил новую связь. Оно было – «кизим». «Попались» – сказал тогда Лифоп Камушкин.
Это слово «попались», а за ним образованную связь, он вывел на свет по поводу вчерашней свары. Некто пришел, посидел рядом, и ничего не сказав, покинул помещение.
– Как же это так – как не в чем ни бывало, значит, пришел, и вот, так запросто, покинул помещение?! Этого не бывает. Не бывает, что вот «некто», будь он даже Сервинт Попран, оставил помещение!
– Говорю вам – было! Именно так все и было. И мало того, даже могу уверить со всем уважением.
– Да что вы, папаша! Ничего, даже для всех, можно сказать, ни-че-го такого просто не мо-же-т быть!
– Да было – говорю вам! Например, если мимо дома или мимо «посередине» идет какая-нибудь не сросшаяся между собой «однородность» или «спаренность», и ее видно отовсюду, Кузгород Амитеич может вполне себе позволить захохотать. Секунды не пройдет – хохочет. Ведь вы – хохочете же? Ну, и зачем спорить? Крыши на домах, как прыщи, все сплошь оловянные, землю забирает всякая подошва. Дождь когда пойдет – о…о… – лопаются просто струны! Значит, дорога и шла мимо дома Роту, и нигде ей больше, по самой сути дела, невозможно было идти, как только рядом с домом Роту. А рядом с домом стоял городовой. Был в тот день, помню, праздник (или «розмарин», например, или «щур», – сказал тогда проходящий мимо этого события незнакомец). Пусто. «Рыбы» – сказал другой. Игра была подле прилавка «много на показ», глядели на «красу Щиколотки», замечали «изумление Брови», а после разошлись все по домам и никто уже ничего после этого не вспомнил. Но я же помню. Все было точь-в-точь именно так!
Так вот, с чего мы начали? Шла дорога. В тот день, когда Боборовский брал чеснок и сажал, брал телегу и катил, и когда катил, было ясно – «вон, Боборовский катит телегу», – случился сверху какой-то день. Тогда собрали со столов всю игру, сказали, кто кому проигрался, и вывели на двор. На дворе в это время, в Сметанный день или в тот, который объявит погода, обязательно часы с кукушкой, и рядом парадной обязательно стоит машинист. У машиниста в руках большой Шаровмановский арбуз, с огорода мичмана Шаровмана (известный по всему пешеходному альянсу он коллекционер дамских фоток), а за пазухой у него топор, но не настоящий.
– Да, ладно вам врать! У Шаровмана сроду такого топора не было.
– Я не вру – из поезда видели. Сперва начинается действие в двурядь и с правой стороны – подходят сначала «новые», потом арбузники, за ними «посередине» или «моно», и говорят хором: «Здравствуй Шаровман! Арбуз-то есть?» «Есть». Ну, и так далее. Этот сюжет досконально взят из стоптанной уже давно жизни Жо. Не надо спорить.
Дорога тогда начала уже уходить и в другие места – местища. А куда уходила то – спросят? Был город блеском обогащен. Сирень росла (или «пекли печения в доме Машмотиты»). Мы еще не говорили о том, что дом Машмотиты был совсем простой – на словах. А слова и связи, как мы знаем, придумывал у нас Роту. Римбулир Грасспорит был его друг, и как раз жил в окраинной части города. Туда дорога то шла, то не шла. Там вообще и все другое так было. То идет дым из трубы, то не идет. То Монторана Хохлимана пойдет по улице, то дома сидит. Точь-в-точь, как подчерица Сервинта Попрана! У всех наших несчастья, например, – нервный день. Что это для таких друзей, как Римбуляр то, как он, и похожие на него ходят!? Ничего. Значит, туда дорога и уходила. Жил там и я в свое время – тихий район, без праздников, – идешь себе, только радуешься. Камней нет почти (а куда уходила дорога? – ну за город, должно быть, – туда куда-нибудь, куда ей еще уходить?) В не удобной и сложной жизни Жо всегда так было (я просто смеюсь, как представлю эти сложности с завязкой), а до того, все это часто встречалось в области откровения Хвита Хавота, когда на земле только начали расти цветы. Цветов сначала вырастало много, потом стало вырастать больше, а после стали цветами вдвойне. Была и такая – Ванпа Кацуская – заведующая всякими «печами» и расстояниями во втором часу дня, а после нее уже до двенадцати никто не осмеливался заседать. Жила она в то время, как раз рядышком с делами из жилконторы (маленькие связи были у нее и с легкими турецкими завихрениями), а иногда прямо на причале, где в нее и влюбился Шаровман. С топором тогда дело не вышло, дело это до конца не выяснили, но в нее был влюблен и сам Липоф Камушкин. О том и – речь! Тогда Лифоп спросил: «Шаровман нес вчера полено?» «Нес». «Куда нес?» Надо еще кое-что сказать об этом происшествии.