- Мам, ты все равно не будешь за ней ухаживать.
- Да, ты права.
Мы неспешно двинулись дальше.
Жизнь в Париже протекала монотонно и тихо, если не считать частых явлений фанатов под окнами моего дома и вот такие вот уличные атаки. Когда-то давно все это было мечтой.
После того, что случилось, я не могла больше оставаться в Бостоне. Каждая улочка, каждый сквер, каждый знакомый человек, случайно встреченный на пути, вызывал во мне тоску и ноющий трепет воспоминаний. Дошло до того, что я даже не могла находиться в собственной квартире. Везде мерещился он. Везде преследовали сцены из романа. Бывало даже разговаривала с собственным отражением, будто с Мари. И когда она начала отвечать мне, я окончательно поняла, что-либо уеду отсюда, либо сойду с ума. Ночами все ещё снился родной Бостон, я скучала по его осенним дождям, уютным кафе, гулу машин под окнами ранним утром. По гостиной, набитой антиквариатом, по бабушкиной софе и воспоминаниям из детства. Узнав, что мне крепко нездоровится, мама настояла на том, чтобы я продала квартиру и переехала к ней. Часть дедушкиного наследства пришлось спешно распродавать на аукционе, часть Джейн позволила разместить у себя. Я не могла, не хотела, расставаться с этими совершенно бесполезными, но такими дорогими вещами.
«Паблишер Дей» согласилось печатать мой роман при условии, что все убийства будут переписаны, дабы не было никакого намека на недавние события в Бостоне. Рэйчел убеждала меня, что семьи погибших девушек просто-напросто затаскают нас всех по судам, и книгу в любом случае придется снять с продаж. Забавно, когда-то давно, в детстве, я хотела написать какой-нибудь скандальный роман, чтобы его потом внесли в Индекс Запрещенных Книг Ватикана и хранили в архивах Папы Римского. Кажется, с «Галеристом» вышло бы что-то похожее. Но я не согласилась его переписывать по иным причинам. Это было бы… неправильно. С него все начиналось, он был негласной хроникой тех трагических событий, он был частью меня. И его.
Зато парижские издательства чуть ли не с руками оторвали этот скандальный детектив, повествующий о темной стороне Лондона, отражающей реальные события в Бостоне. Для них это была сенсация, пикантная и продаваемая. А я просто хотела наконец отпустить эту историю. Вынуть из себя и отдать миру, чтобы мне перестала всюду мерещиться веселая симпатичная девушка и красавец-галерист, галантно вышагивающий с ней по брусчатке недалеко от Нотр-Дама, или как они игриво шепчутся, затаившись в нишах хора Сен-Дени.
- Эй, смотри куда педали крутишь, увалень! – выкрикнула мама, намеренно коверкая французский. Несчастный велосипедист чуть не скатился на дорогу, а Джейн погрозив ему кулаком, нагнулась чтобы подобрать оброненную сумку. – Эти велосипедисты здесь всюду. Просто заноза в заднице.
Я только покачала головой. Мама была такой, сколько себя помню. Неделикатной маленькой американкой времен Гражданских войн, привыкшая прорубать себе дорогу топором. И Париж её нисколько не изменил.
- А вообще, - вдруг снова заговорила она, - я чертовски горжусь тобой, Ребекка Джейн Дуглас. Ты чего-то добилась в этой жизни. Я бы не вынесла, если бы ты, как и бабка, прозябала в замызганном магазинчике и дышала пылью с трельяжей, которым по сотне лет. Ей Богу, это дело недостойное умной женщины.
- Да-да, мам, - улыбнулась я, приобнимая её за плечи.
- О, погляди-ка, - встрепенулась она, - вон там булочная. С самого утра хочу круассанов.
Я поглядела на Джейн с сомнением.
- За столько лет жизни здесь, они ещё не встали тебе поперек горла?
- Мне здесь все поперек горла, но только не круассаны. Не ворчи, ради Бога, идем.
Пожав плечами, я поплелась вслед за матерью, как в далеком детстве, когда она таскала меня по дорогим магазинам одежды и беспрестанно критиковала все новые коллекции. Она утверждала, что в Америке никто ничего не смыслит в стиле, поэтому, когда ей предложили работу в парижском доме мод, она не раздумывала и минуты. «Бэкки, детка, ты остаешься с бабушкой, а мамочка едет зарабатывать большие деньги» - это последнее, что я услышала от неё в день отъезда. С тех пор много воды утекло, и я уже почти не чувствовала никакой обиды.
Ветер с Сены вздувал полосатый тряпичный козырек булочной, как парус каравеллы, а юбка моего летнего платья чуть не взвилась до пояса, и потому мне пришлось придерживать её, пока мы перебегали улицу. А когда наконец подошли ближе, у окошка булочной уже стоял темноволосый парень в шортах и футболке. Он пытался втолковать что-то продавцу на ломаном французском, но тот только удивленно округлял глаза и разводил руками.
Мы встали чуть поодаль, ожидая, чем всё кончиться. Но Джейн Дуглас никогда не славилась терпением.
- Ох уж эти американцы, - покачала она головой, а потом бесцеремонно потрепала парня по плечу. – Эй, янки! Давай я с ним разберусь, чего тебе там надо?
Парень обернулся, и меня прошибло током.
- Эм… спасибо, мадам… - Взгляд карих глаз задержался на мне. – Кексы. С банановым джемом.
- Ладно, отойди-ка, красавчик. - Мама почти сунула голову в окошко булочной: - Ба-на-но-вый, слышишь?.. Нет-нет, я сказала: «кекс с банановым джемом»! Господи, этот тип вообще говорит по-французски?! Ба-нан!
Парень подошел ближе, с улыбкой протягивая мне ладонь с длинными ухоженными пальцами.
- Приятно встретить здесь соотечественников.
- Да, соглашусь.
Я вежливо пожала его руку, и мы оба задержались на минуту в таких позах, глядя друг другу в глаза.
- Я Эрик, - спохватившись, представился он. – Эрик Лэнг.
- Надо же. Героя моей книги зовут Рик.
Он удивленно поджал губы, не отпуская моей руки.
- Серьезно? Вот так совпадение. А что за книга?
- «Галерист».
- Ого! Местный бестселлер. Значит вы – Ребекка Дуглас. Нужно будет взять автограф.
- С удовольствием.
- Отлично, договорились. - Парень кивнул, заученным жестом убирая черные кудри с лица. – Кстати, название детектива говорящее? Неужели убийца – галерист?
Я долго и испытывающе смотрела ему в глаза.
А потом загадочно улыбнулась.