По образу и подобию,
или
Как было написано на воротах Бухенвальда:
«Jedem das Seine» — «Каждому — своё»
Начинается день и дневные дела
Но треклятая месса уснуть не дала.
Ломит поясницу и ноет бок,
Бесконечной стиркою дом пропах…
— С добрым утром, Бах, — говорит Бог.
— С добрым утром, Бог, — говорит Бах.
С добрым утром!..
…А над нами с утра, а над нами с утра,
Как кричит вороньё на пожарище,
Голосят рупора, голосят рупора:
«С добрым утром! Вставайте, товарищи!»
А потом, досыпая, мы едем в метро,
В электричке, в трамвае, в автобусе,
И орут, выворачивая нутро,
Рупора о победах и доблести.
И спросонья бывает такая пора,
Что готов я в припадке отчаянья
Посшибать рупора, посбивать рупора —
И услышать прекрасность молчания…
Под попреки жены исхитрись-ка изволь
Сочинить переход из це-дура в ха-моль!..
От семейных ссор, от долгов и склок
Никуда не деться, и дело — швах…
— Но не печалься, Бах, — говорит Бог.
— Да уж ладно, Бог, — говорит Бах.
Да уж ладно!..
…А у бабки инсульт, и хворает жена,
И того не хватает, и этого,
И лекарства нужны, и больница нужна,
Только место не светит покедова.
И меня в перерыв вызывают в местком,
Ходит пред по месткому присядкою:
«Раз уж дело такое, то мы подмогнём,
Безвозвратною ссудим десяткою».
И кассир мне деньгу отслюнит по рублю,
Ухмыльнётся ухмылкой грабительской.
Я пол-литра куплю, валидолу куплю,
Двести сыра и двести «Любительской»…
А пронзительный ветер, предвестник зимы,
Дует в двери капеллы Святого Фомы,
И поёт орган, что всему итог —
Это вечный сон, это тлен и прах!
— Но не кощунствуй, Бах! — говорит Бог.
— А ты дослушай, Бог! — говорит Бах. —
Ты дослушай!..
… А у суки-соседки гулянка в соку.
Девки воют, хихикают хахали.
Я пол-литра открою, нарежу сырку,
Дам жене валидолу на сахаре,
И по первой налью, и налью по второй,
И сырку, и колбаски покушаю,
И о том, что я самый геройский герой,
Передачу охотно послушаю.
И трофейную трубку свою запалю,
Посмеюсь над мычащею бабкою,
И ещё раз налью, и ещё раз налью,
И к соседке схожу за добавкою…
Он снимает камзол, он сдирает парик.
Дети шепчутся в детской: «Вернулся старик…»
Что ж, ему за сорок — немалый срок,
Синева, как пыль, на его губах…
— Доброй ночи, Бах, — говорит Бог.
— Доброй ночи, Бог, — говорит Бах. —
Доброй ночи!..
История, проливающая свет
на некоторые дипломатические тайны,
или
Про то, как все это было на самом деле
(Рассказ закройщика)
Ну была она жуткою шельмою,
Одевалась в джерси и мохер,
И звалась эта дамочка Ш ейлою
На гнилой заграничный манер.
Отличалась упрямством отчаянным:
Что захочет, мол, то и возьмем…
Ее маму за связь с англичанином
Залопатили в сорок восьмом.
Было все: и приютская коечка,
И засъёмочки в профиль и в фас…
А по ней и не скажешь нисколечко —
Прямо дамочка «маде ин Франс»!
Не стирала по знакомым пелёнки,
А служила в ателье на приёмке,
Оформляла исключительно шибко
И очки ещё носила для шика,
И оправа на очках роговая…
Словом, дамочка вполне роковая!
Роковая, говорю, роковая,
Роковая прямо как таковая!
Только сердце ей вроде как заперли.
На признанья смеялась — враньё!
Два закройщика с брючником запили
Исключительно через нее.
Не смеяться бы надо — молиться ей!
Жисть её и прижала за то.
…Вот однажды сержант из милиции
Сдал в пошив ей букле на пальто.
Но совсем не букле тут причиною,
А причиною — пристальный взгляд.
Был сержант этот видным мужчиною:
Рост четвертый, размер пятьдесят.
И начались тут у них трали-вали,
Совершенно то есть стыд потеряли:
Позабыли, что для нашей эпохи
Не подходят эти «ахи» и «охи».
Он трезвонит ей, от дел отвлекает:
Сообщите, мол, как жисть протекает?
Протекает, говорит, протекает…
Мы-то знаем, на чего намекает!
Вот однажды сержант из милиции
У «Динамо» стоял на посту:
Натурально, при всей амуниции,
Со свистком мелодичным во рту.
Вот он видит, идет его Шейлочка,
И, заметьте, идёт не одна!
Он встряхнул головой хорошенечко,
Видит — это и вправду она.
И тогда, как алкаш на посудинку,
Невзирая на свист и гудки,
Он бросается к Шейнину спутнику
И хватает его за грудки!